Десять лет спустя я столкнулась с доктором Ричардсоном на панихиде и поблагодарила за то, что он отдал маме свое место на кладбище. Я сказала, как много значила для меня возможность навещать ее там все эти годы.
– А я когда-нибудь рассказывал тебе, – спросил он, – как твоя мать попросила у меня этот участок?
– Нет, – ответила я.
– Ну… – он поправил галстук-бабочку, – она сказала, что хочет быть похороненной на этом кладбище, потому что маленькой девочкой играла там и помнила, как присаживалась попи́сать за надгробиями, – и доктор разразился смехом. Его плечи вздрагивали, глаза заблестели от подступающих слез. – Как я мог ответить на это отказом?
В день панихиды дождь продолжался, и это событие остается в моей памяти смазанным, словно оставленное на улице под ливнем. Отца в этом дне я совершенно не помню, словно он вообще отсутствовал. Мать была так плотно окружена людьми в последние несколько лет, что отец оказался вытеснен на задний план, и после ее смерти те же люди поспешно окружили меня. Панихида проводилась на территории особняка неподалеку от Калистоги, который часто арендовали для свадеб и ретритов (мама давным-давно сама обо всем позаботилась). На мне было голубое бархатное платье, и меня мучил кашель. Когда мы прибыли, Собонфу, одетая в желтый дождевик, руководила возведением природной арки из ветвей ивы и свежих цветов у входа в невысокое здание.
Из-за кашля было трудно молчать, когда люди произносили речи. Я помню, как один из врачей матери поднялся на возвышение и сравнил ее с капитаном Кирком из первого сериала «Звездный путь».
– Я чувствовал себя офицером под ее командованием. Моей работой было исследовать и добывать новые технологии.
Он говорил о ее готовности идти на риск, пробовать новые виды терапии, терпеть боль и дискомфорт.
– Когда у меня появлялось нечто многообещающее, я звонил ей и говорил: «Кристина, у меня есть для вас кристаллы дилития!» – и она отвечала: «Телепортируй меня, Скотти!»
Ни одной из других речей я не запомнила, но под конец встал Джейми, чтобы сыграть на волынке. Он вышел вперед и пристроил волынку на бедро, но вместо того, чтобы сунуть мундштук в рот, поднялся на возвышение и подошел к микрофону. От нас, детей, никто не ждал слов, уж точно не от него, интроверта. Он заговорил не потому, что этого ждали, а потому что так хотел. Голос звучал ровно, и я почувствовала, как все присутствующие превратились в слух.
– Я просто хотел сказать… что все люди, собравшиеся здесь сегодня… действительно свидетельствуют о том, каким человеком она была.
Я смотрела на него, своего брата, почти шестнадцатилетнего и уже такого высокого. И внезапно безмерно возгордилась им. Его речь получилась краткой, всего несколько предложений, однако люди их впитывали. Толпа вскипела благодарностью, словно он только что ответил на какой-то невысказанный вопрос, справимся ли мы. Потом поднес темную деревянную дудку к губам, наполнил мех дыханием и сыграл первые ноты Amazing Grace[7].
В первые месяцы после смерти матери каждый день после школы я входила в дом через заднюю дверь, готовила себе что-нибудь перекусить и поднималась наверх, в ее спальню. Комната за белой дверью вернулась в прошлое. Все выглядела точно так, как все годы до того, как мама оказалась прикована к больничной койке. Резная дубовая кровать встала на место. Эта комната была солнечной и мирной. Там до сих пор пахло ею, будто она вышла оттуда мгновение назад.
Усевшись на кровать или в бежевое кресло-реклайнер, я ставила поднос с едой на колени и смотрела все программы подряд на белом двенадцатидюймовом телевизоре, который стоял на одном из низких книжных стеллажей под окнами. Мать очень редко разрешала смотреть PBS, но отцу было все равно. Часто я смотрела телевизор в ее спальне весь день, а потом оставалась там же делать домашнее задание, раскладывая учебники на ее полу.
По средам в десять вечера я переключала телевизор на UPN, чтобы посмотреть очередную серию «Вояджера». Конца этого сериала я ждала со смесью возбуждения и страха. Не хотела, чтобы он заканчивался, но хотела увидеть, как команда прилетает домой. В последней серии, которая вышла в эфир в конце мая, капитан Джейнвэй нашла способ вернуть корабль на Землю, совершив путешествие во времени и перенесясь в прошлое.
Еще много месяцев я мечтала, чтобы капитан Джейнвэй была моей матерью… или, скорее, чтобы мама была капитаном Джейнвэй – все еще существующей где-то там во вселенной, путешествующей в альтернативном времени. Хотя, если бы она когда-нибудь открыла путешествия во времени, я уверена, местом назначения было бы будущее.
Часть вторая
Стоял жаркий июльский день. Мне было двенадцать лет, и мама была мертва уже пять месяцев. Всю вторую половину дня где-то в районе центра моего существа копилась холодная боль. Она напомнила то ощущение, когда отец лез пальцами в мой открытый рот и выдергивал шатающийся зуб. Я не стала говорить отцу о новой боли. Вместо этого закрыла дверь в комнату и подошла к картонному сундучку.
Все месяцы после моего дня рождения он простоял в углу на широком подоконнике, где я каждое утро видела его, не вставая с постели. Его присутствие и успокаивало, и расстраивало. После яркого, недолгого возбуждения, с которым я разворачивала аметистовое колечко и читала мамины слова, жестокое осознание, что следующего сообщения придется ждать целый год, начинало проникать в сознание. Ожидание всегда давалось мне с трудом. Сразу после ее смерти стало казаться, что год – это долго. Поэтому я трепетно обрадовалась поводу откинуть сводчатую картонную крышку так скоро, пусть даже боль в животе нарастала, превращаясь в скручивающую, мучительную пульсацию.
Письмо с пометкой «Первые месячные Гвенни» лежало в конверте, закрепленном картонными кнопками и отрезком золотой нити. В середине конверта что-то выпирало бугром, и когда я вытряхнула содержимое на коврик, вместе с письмом, грохотнув, вывалилась серая аудиокассета в прозрачной пластиковой коробке.
Когда я была маленькой и никак не могла уснуть, мать вставляла в плеер рядом с моей кроватью какую-нибудь кассету и голос в записи читал мне, пока я не засыпала. За минувшие годы полки в спальне наполнились десятками блестящих коробок с записями детских книг, фэнтезийных серий и детективных романов. Почти каждый вечер жизни я уплывала в сон, слушая голос, читавший какую-нибудь историю, – это была самая успокаивающая вещь на свете.
Я сунула кассету в магнитофон и нажала кнопку воспроизведения. Через пару секунд тишины из колонки полился голос мамы. Я опустила глаза на письмо и принялась водить взглядом по строчкам, похрустывая гладкими страницами в руках, пока она читала.
Милая Гвенни!
Твои первые месячные! Как хотела я разделить с тобой это событие! Я хотела разделить твою гордость и волнение, вызванное этой чудесной переменой – превращением из девочки в женщину.
Мои первые месячные пришли, когда мне было одиннадцать лет, и я училась в шестом классе в школе «Проктор Террас». (Интересно, как и когда начались твои.)
Я немного встревожилась, и испугалась, и взволновалась, и совершенно не знала, что делать. Я не была на сто процентов уверена, что мои месячные действительно начались; а вдруг со мной что-то не так? (Ни одна из подружек еще не упоминала, что у нее начались менструации.) Но у меня было ощущение, что я только что переступила черту и изменилась навсегда.
Вернувшись в тот день домой из школы, я показала трусики бабушке Лиз. Она сказала что-то вроде: «А, то самое Проклятие! Подожди здесь, я схожу в магазин. Скоро вернусь!» Она вернулась домой с гигиеническими прокладками и гигиеническим поясом. Сказала: «Ты знаешь, для чего это» – или что-то похожее. Потом сунула мне в руки эти штуки – и так свершился мой первый шаг в юную женственность.
Я очень хотела помочь тебе взглянуть на это иначе, потому что для меня начало твоих месячных означает возможность привести в этот мир твою собственную Гвенни или собственного Джейми. Какая радость! Это начало твоей жизни в сообществе женщин. Если бы только я могла быть здесь, с тобой, и сказать, как горжусь тобой и как дорожу твоей растущей женственностью и углубляющимся чувством «я»!
На словах «гигиенические прокладки» я поставила запись на паузу и подошла к шкафу. Разведя в стороны занавес из висевшей на плечиках одежды, я протянула руку к самой стенке и вытащила толстую упаковку прокладок макси.
– Это чтобы ты была готова, – сказала мама годы назад, кладя их на полку. Даже об этом позаботилась.
[7] «О благодать!» (букв. «изумительная благодать») – один из самых известных христианских гимнов.