Я посмотрела на часы.
– Ну… в восемь утра?
– Договорились.
К осени мама стала проваливаться в сон на все более и более долгие периоды. Она больше не выкрикивала обычное приветствие, когда я возвращалась из школы, а когда я приходила, чтобы посидеть у ее постели и поговорить, она часто казалась ничего не понимающей и сонной. Спустя некоторое время я лишь заглядывала в приоткрытую дверь, чтобы поздороваться, а потом шла в свою комнату делать домашнее задание или звонить подружкам. Однажды вечером, сидя на задней веранде в остатках закатного света, отец спросил, хочу ли я что-нибудь сказать ей, пока она еще слышит.
– Если есть что-то, чего ты еще не сказала, возможно, сейчас самое время это сделать.
Я на минуту задумалась.
– Я хочу, чтобы она знала, что я сожалею о тех моментах, когда она хотела, чтобы мы что-то сделали вместе, а я отказывалась, занимаясь чем-то другим. Я чувствую себя виноватой из-за этого.
– Думаю, было бы правильно об этом сказать, – кивнул он. – Наверное, у нее тоже есть подобные сожаления. Вы могли бы об этом поговорить.
Тем вечером я пришла к ней в комнату.
– Привет, конфетка, – хрипло выговорила она, с трудом выныривая из пелены сна.
– Мамочка, – начала я, – ты когда-нибудь чувствуешь себя виноватой из-за тех вещей, которые нам не удалось сделать вместе?
– Н-нет, – проговорила она, силясь сфокусироваться на моем лице. Мышцы не держали ее нижнюю челюсть, и язык во рту казался толстым и резиновым. – Нет, потому что я зн-наю, что я… – она глубоко вздохнула, набрав достаточно воздуха, чтобы вытолкнуть следующие слова, – старалась, как могла.
Она снова закрыла глаза. Я смотрела на нее, на свободную футболку оверсайз, на трубки, прикрепленные к ее рукам. Я чуяла остаточный запах влажных салфеток, которыми ее обтирали после того, как она пользовалась уткой. Мне казалось, я совершенно неправильно повела этот разговор. Я хотела, чтобы она проснулась и задала мне правильные вопросы. Я сказала бы, что знаю, что она старалась, как могла, старалась лучше всех. Я сказала бы, что каждый день чувствую себя виноватой из-за тех часов, которые провела вдали от нее, из-за тех моментов, когда хотела быть вдали от нее, и о той чудовищной, цепенящей печали, которая наполняла комнату, где она постепенно теряла себя. Я сказала бы, что больше всего чувствую себя виноватой из-за того, что какая-то часть меня хочет, чтобы это, наконец, закончилось, чтобы я могла начать помнить ее такой, какая она была раньше, а не такой, какая она сейчас. Но глаза мамы оставались закрытыми.
Годом раньше, как и обещала, она позволила мне прочесть «Чудесный нож», и я, наконец, выяснила, что такого пугающего она нашла в этой книге. В продолжении «Золотого компаса» Лира отправляется в другой мир, который подвергается нападениям созданий, называемых Призраками. Они питаются человеческим сознанием, высасывая из жертв интерес и любопытство, саму волю к жизни. Но не могут вредить детям, только взрослым. В одной сцене мужчина и его маленький сын переходят вброд речку, пытаясь убежать от банды Призраков, но эти зловещие существа их перехватывают. Они выедают душу мужчины, оставляя его тело стоять в реке. Сын начинает тонуть, попав на глубину. Он просит отца о помощи, однако мужчина, безразличный, недосягаемый, просто стоит, наблюдая, как тонет сын. Это и был мамин страх.
Той осенью на полках магазинов появилась заключительная книга трилогии, «Янтарный телескоп». Это был пятисотстраничный «кирпич», вдвое превышающий по объему предыдущие книги, но мы с Джейми проглотили его за считаные дни. Потом мама попросила Джейми почитать ей книгу вслух, чтобы она тоже могла узнать, что случилось дальше в этой истории.
Следующие несколько дней Джейми возвращался из школы, садился у ее постели и читал. Он не изображал в лицах разных персонажей, как делала она, но отчетливо произносил каждое слово своим новообретенным, более низким юношеским голосом, вливая сюжет в ее уши. Брат читал о приключениях Лиры в других мирах, о ведьмах, об ученых, о бронированных медведях. Иногда я заходила и выслушивала пару параграфов, но чувствовала, что в той комнате что-то происходит между матерью и ее первенцем – отношения, которые существовали еще до меня, более давние. Джейми добрался до середины книги, прежде чем она попросила остановиться. Она сказала, что больше не может следить за сюжетом. Когда мама теряла нить, это заставляло ее нервничать, приходилось просить его снова и снова повторять, что было прежде. Казалось, она совершает переход в такое место, куда не могут последовать слова.
Была среда, поэтому на вторую половину дня у меня была назначена встреча с психотерапевтом Джуди. В свои почти двенадцать лет я считала, что переросла игровую комнату, поэтому мы встречались в маленьком кабинетике рядом с игровой, где она обычно разговаривала с родителями. Джуди садилась в кресло, а я на кушетку. Мама не просыпалась несколько дней, и под носом у нее была кислородная канюля.
– Она еще проснется? – задумалась я вслух.
– Не знаю, – ответила Джуди. – Это то, что происходит ближе к концу, они спят все больше и больше.
Я кивнула: женщины из хосписа говорили то же самое. Я чувствовала себя странно оцепеневшей, все это ожидание истощило мою эмоциональную энергию. Столько лет я боялась, что мама умрет внезапно, когда я буду в школе, или в гостях у подруги, или в поездке. Мне казалось, я провела дома всю жизнь, наблюдая за ней. Но никак не могла вообразить, что смерть может быть такой – медленной, скучной.
Когда отец вез меня домой, шел дождь. Мы были одни в машине, поскольку Джейми бросил терапию много лет назад, зато мне пришлась по душе ее рутина, кушетка, тишина. Иногда мы говорили только о друзьях или о школьных домашних заданиях, однако мне нравилось знать, что я могу рассказать Джуди о чем угодно.
Когда мы приехали домой, я поднялась наверх, чтобы заглянуть к матери. Она выглядела, как накануне, как за день до этого. Антуанетта, Собонфу и Сэнди собрались вокруг ее койки. Дядя Уорд был в Индии, где каждый год проводил по паре месяцев, и мы звонили ему, чтобы сказать, что она, похоже, приближается к концу. Он забронировал билет, чтобы вернуться пораньше, но был еще в пути. Кто-то поднес телефон к уху матери, и тот обратился к ней через тысячи километров.
– Я еду, – произнес он, – но, если не сможешь меня дождаться, ничего страшного.
Поздоровавшись со всеми, я спустилась на первый этаж, где нашла Джейми, который играл на компьютере в свои игры.
Годы назад мать спросила, хотим ли мы присутствовать в комнате, когда она будет умирать. «Решать только вам. Вы решите, чего хотите, и мы постараемся так и сделать. И можете передумать – даже в самую последнюю секунду».
Мы с Джейми не обсуждали болезнь матери между собой. Казалось, просто не могли найти нужных слов. Мы говорили о ней только со взрослыми, которые могли помочь, направить разговор, уча нас давать названия нашим чувствам. Но по отдельности каждый сказал матери, что да, мы хотим быть в комнате, когда она умрет.
Однако в тот вечер и Джейми, и я были внизу, глядели на компьютерный экран. Я всегда воображала, что, когда это наконец случится, я об этом узнаю: что-то почувствую, в сознании откроется – или закроется – какая-то дверца, или переменится освещение. Но я не заметила ничего. Джейми продолжал играть в свою игру, а я продолжала бормотать ободряющие слова, пока отец не спустился по лестнице, чтобы найти нас и сказать, что эта часть жизни завершена. Позже вечером, после того как мы увидели тело матери, Джейми собрал все компьютерные игры и вышвырнул из задней двери дома под дождь.
Мать просила, чтобы ее кремировали, и прозрачный пластиковый пакет, содержавший ее прах, выдали нам с другим, отдельным, полным аппаратуры, которую техник вынул из ее останков магнитом: длинные винты, стальные заклепки, которые скрепляли ее поврежденное тело.
Она надеялась, что ее прах захоронят в старой части сельского кладбища в конце нашей улицы. Но в этой части с ее замечательными корявыми деревьями и пятнистым от листвы светом давно перестали выделять новые участки. Она говорила с нами о других местах, где мы могли бы рассыпать ее останки, – о Тихом океане, о ее семейном ранчо в округе Мендосино, где росли секвойи, о нашем садике на заднем дворе, – но ни одно не казалось правильным. Потом онколог матери, доктор Ричардсон, услышал, что она ищет место на кладбище. У его семьи был участок с открытым местом, зарезервированным для него. И подарил его ей.
Надгробный памятник, заказанный отцом, был сделан из розового гранита – простая призма со скругленными гранями. Джейми нарисовал кельтский узел для верхней части. На лицевой стороне были только имя и даты жизни. На оборотной стороне надпись: Мать Джейми и Гвенни.