Когда я подалась вперед, дверь спальни громко скрипнула, и обе женщины обернулись, увидев меня. Я попятилась, глядя на их лица в ожидании подсказки: что это значит, стоит ли устыдиться того, что я это видела. Казалось, пару мгновений они безмолвно советовались друг с другом. Потом Собонфу улыбнулась, а мать простерла ко мне руки. Я вошла в комнату, и Собонфу протянула мне банку, которую держала в руках. По запаху я догадалась, что в ней зола, смешанная с водой и имевшая консистенцию жидкой краски. Я окунула пальцы в банку, и мы с Собонфу вместе провели ими по маминой плоти.
Я не спрашивала, что означает этот ритуал. Все действия, которые я видела со стороны Собонфу за эти годы, подсказывали: наши касания должны исцелять, привносить баланс в то, что сделалось хаотичным. Я старалась сфокусировать всю энергию в подушечках пальцев, жалея, что не могу проникнуть сквозь кожу и выдернуть то, чему под ней было не место. Мать закрыла глаза, словно чтобы полнее впитывать наше прикосновение. Я рисовала точки и линии, сперва подражая узорам Собонфу, а потом придумывая собственные. Она не советовала, не исправляла, сказала лишь, что не существует способа сделать это неправильно.
Летом после четвертого класса отец объявил, что берет нас с Джейми в Англию, чтобы навестить родственников. Я была в восторге, поскольку не видела своих британских кузенов несколько лет. Мать показала, как укладывать чемодан – старомодный, коричневый, с кодовым замком и маленькой кожаной лямкой. Она скатала мои носки и нижнее белье в валики и затолкала их в туфли, чтобы те сохранили форму. Положила мои платья на дно чемодана, не складывая их, потом упаковала остальные вещи и положила внутрь, а дальше завернула свободные края платьев поверх, чтобы они не помялись. Для паспорта я получила особую обложку из красной кожи. Отец напомнил, что, пока мы будем в Соединенном Королевстве, я должна отпрашиваться в «уборную» или «туалет», а не в «дамскую комнату»[5]. Вечером накануне отъезда он заставил меня тренировать книксен перед зеркалом – на случай, если встретим королеву.
Мама занималась физическими упражнениями в бассейне, пока мы укладывали вещи в багажник, готовясь ехать в аэропорт. Она переступала в воде в своем цельном фиолетовом купальнике, опираясь на длинную «макаронину» из пенопласта, ее кудрявые волосы были собраны в пучок на макушке. Женщина из агентства по уходу за больными сидела у края бассейна. Ей предстояло оставаться в доме, пока мы отсутствуем.
– Пока, конфетка! – жизнерадостно окликнула меня из воды мама.
Я стояла у бетонных ступенек в своей серой толстовке, с рюкзаком через одно плечо, полным вкусняшек на случай, если в самолете захочется перекусить. Вплоть до этого момента я не ощущала, как тяжело будет оставить ее здесь.
Я думала о том, как она выйдет из бассейна после нашего отъезда, тяжело опираясь на металлические перила, и пойдет в пустой дом. Я думала о том, как она будет обедать с сиделкой в кухне или наверху, в спальне. Я думала о том, как она проснется поутру, и перед ней будет простираться целый долгий день. И внезапно обрушилось непонимание: как это мы все решили, что правильно будет ее оставить? Она улыбнулась мне из голубой воды. Чувство вины влилось в меня, как лавина песка, сделав ноги неподъемно тяжелыми. Захотелось прыгнуть в воду и пойти к ней, в середину всей этой голубизны, но вещи уже собраны, и Джейми с отцом ждали меня у машины.
Я медлила у края бассейна, надеясь, что она задаст вопросы, которые позволят рассказать, как мне тягостно и совестно. Но мама только плавала, улыбалась и махала на прощанье рукой.
Всю дорогу до аэропорта я ощущала, как подступают слезы, и когда мы прошли контроль службы безопасности, они хлынули наружу. В кафе я доревелась до тошноты. Я сказала отцу, что больше не хочу ехать в Англию. Слишком поздно менять планы, объяснил он, и в самолете станет лучше. Затем дал свой сотовый, чтобы я позвонила домой.
– Я люблю тебя, – всхлипнула я в черную «моторолу».
– Я тоже тебя люблю, пирожочек, – радостно ответила мать. – Ты так славно проведешь время!
Полет из аэропорта Сан-Франциско в лондонский Гэтвик занял десять часов. Я плакала, потом спала, потом снова плакала.
Мы провели в Соединенном Королевстве около двух недель. Я навещала дедушку, играла с кузенами, побывала в лондонском Тауэре и кормила птиц у собора Святого Павла, но клялась себе, что, как только вернусь домой, больше никогда вот так не брошу маму.
Инвалидная коляска сузила наш мир. Ограничения и препятствия, прежде незаметные, материализовывались повсюду. Мы взяли напрокат минивэн с гидравлическим лифтом, чтобы поднимать ее в машину и опускать. Поначалу я хотела сама возить мать повсюду, но мне плохо удавалось огибать углы, и я часто задевала пальцами ее ног о стену. У Джейми получалось лучше. Он был осторожнее, осознаннее и сильнее: плавно катил ее по коридору, наклоняясь к ней, чтобы одновременно разговаривать.
Ей пришлось проводить больше времени в постели, что тяжело сказывалось на теле. От постоянного давления одеяла на пальцы ног ногти начали врастать, поэтому мы ставили под одеяло над ее стопами маленькую металлическую клетку. Тело надо было регулярно переворачивать, чтобы избежать пролежней. Она повесила фотографии новорожденных детей своих младших сводных сестер на металлический поручень койки, чтобы смотреть на них, часами лежа на одном боку.
Сиделки ежедневно приходили к ней, помогали перебираться с кровати на кресло и обратно, давали лекарства. У одной подруги семьи было свое агентство, предоставлявшее услуги помощников и сиделок, и я получила там подработку после уроков – заполнять документы и анкеты на маленькой электрической печатной машинке, чтобы заработать дополнительные карманные деньги. Мне нравились звуки, которые издавала машинка: каждый удар молоточка звучал так важно. Иногда я отвечала на телефонные звонки. Возможно, звонившие удивлялись, слыша на другом конце линии голос десятилетней девочки, но я четко произносила название агентства и спрашивала, чем могу помочь. У меня не было недостатка в практике. Маму несказанно злило, когда родители позволяли детям отвечать на звонки и зря тратить время звонящих. Я всегда отвечала дома, деловитым тоном говоря: «Алло, это Гвенни Кингстон. Могу я узнать, с кем разговариваю, будьте любезны?» Часто абоненты просили о возможности поговорить с «миз Маллард». Фамилия матери произносилась как Майард, и существовало общее правило, что, если человек не может правильно произнести ее фамилию, нечего с ним и разговаривать.
Каждый раз, когда врачи предсказывали, что конец близок, в дом начиналось паломничество друзей и родственников, каждый надеялся еще разок поговорить, обняться или предаться воспоминаниям. Я обожала, когда в доме было полно людей, хоть и понимала, зачем все пришли. Я любила ненадолго втягиваться во взрослые разговоры. Джейми обычно ретировался в комнату, зато я блуждала по дому. Каждая новая группка гостей здоровалась со мной. Их ладони поглаживали меня по плечам или голове, руки подхватывали и усаживали на колени. Куда бы я ни пошла, я чувствовала себя любимой, желанной. Словно сам дом, который я любила, как человека, возрождался к жизни, голоса лились из его стен, тела расцветали среди мебели. Я мечтала, чтобы они остались насовсем, чтобы больше никогда не приходилось оставаться одной.
Каждый день, когда я возвращалась из школы, вокруг маминой койки восседали на стульях как минимум человек пять-шесть, кто-то спускался и поднимался по лестнице, чтобы принести то чай, то книги, то кубики льда. Я сидела на лестнице, где каждый проходил мимо меня и останавливался, чтобы спросить, как мои дела, провести пальцами по волосам. Я жаждала контакта со всеми, однако держалась подальше от спальни мамы, когда они там собирались, поскольку внутри все плакали. Со своего места на ступенях я видела, как они выходили оттуда с опухшими глазами. Однажды наблюдала, как одна из младших сводных сестер мамы, приехавшая с другого конца страны, торопливо выбежала из двери спальни в черном комбинезоне и белых носках и зарылась лицом в ладони, занавесившись волнами черных волос.
После ее ухода я пришла в комнату и скользнула к маме в постель. Мы лежали рядом и разговаривали о школе, о моих подружках, о книгах, которые я читала. Глядя в потолок, я заметила в углах пару пауков-сенокосцев.
– Фу! Я сейчас метлу принесу!
– Не надо, – попросила она. – Я дала им имена. Вон тот – Джордж, а этот – Алан.
Я посмотрела на пауков. Один поймал и подвесил в своей невидимой сети мушку-дрозофилу и тыкал ее своими шарнирными ножками. На какой-то миг я заподозрила, насколько, должно быть, маме скучно. Ослабшее зрение не позволяло ни читать, ни шить. Она брала в библиотеке аудиокниги на кассетах и иногда потом передавала мне. Я всегда любила, когда мне читали.
Она тосковала по прогулкам, и когда погода была хорошая, просила кого-нибудь открыть французские окна, которые вели из ее комнаты на маленький деревянный балкон, выходящий на задний двор, позволяя внешним звукам и запахам вливаться внутрь вместе с ветерком. Время от времени сквозь раскачивавшиеся москитные сетки пробирался ярко-зеленый кузнечик, и она считала это большой удачей. Мама обожала и их неподвижность, и то, как они складывали крылышки, становясь похожими на молодой листок. Обнаружив такого кузнечика, я осторожно ловила его в ладони и подносила к ней. Кусочек свежести извне. Потом выходила вместе с ним на балкон и вытягивала перед собой раскрытую ладонь, дожидаясь, пока он прыгнет.
Утром в свой одиннадцатый день рождения я выкатилась из постели и побежала прямиком в комнату к маме. Она к тому времени уже проснулась. Маленькая коробочка в оберточной бумаге лежала вместе с черным альбомом на маленьком раскладном деревянном столике-подносе ее больничной койки. Мы поздравили друг друга с днем рождения. Ей исполнилось сорок восемь.
Внутри коробочки оказалась маленькая прямоугольная брошь с бело-голубой эмалью, изображавшей водяной горизонт, изрезанный волнами, маленькую парусную лодочку и ветряную мельницу.
Не знаю, почему я так влюбилась в эту брошку. Я увидела ее в антикварном магазине на ярмарке. Я подумала, что белое с голубым тебе пойдет, и мне понравилось, что эта вещь рассказывает некую историю.
Как и аметистовая брошь годом раньше, это украшение показалось мне красивым, но я с трудом представляла, как и куда буду его носить. Девочки моего возраста носили тоненькие цепочки, сережки-гвоздики, иногда плетеный «браслет дружбы» на запястье, однако не надевали настоящих или ценных украшений, и уж точно ни одна не носила броши. Я представила, как прикалываю эту красивую вещь к своей серой хлопковой толстовке и на переменке бегу на площадку для игр. В пятом классе я развивала навыки игры в тетербол[6]. Я могла выстоять против пяти-шести противников, прежде чем потерпеть поражение, после чего тут же снова занимала место в конце очереди. Я представила, как гладкий желтый мяч стрелой летит на меня и разбивает вдребезги кораблик и мельницу, как брошка падает на асфальт и гибнет, раздавленная чьими-то кроссовками.
Проведя пальцами по гладкой эмали, я сказала:
– Может, мы могли бы составить план – каждый год в наш день рождения думать друг о друге, где бы мы ни были.
– В какое время? – спросила она.
[5] В оригинале loo и toilet в британском английском и restroom в американском.
[6] Тетербол (tetherball) – игра для двух игроков, в которой используются металлический шест и мяч по типу волейбольного, подвешенный на веревке. Суть в том, чтобы закрутить мяч на веревке вокруг шеста первым и не дать сделать это сопернику. Каждый игрок крутит мяч в свою сторону.