«Расписание» маминой болезни становилось все более и более неопределенным. Я начала думать о ней как об уникуме, об исключении, существующем на периферии точной науки. Я втайне продолжала верить, что она будет жить вечно, и не имело значения, сколько раз врачи говорили, что это невозможно. В скором времени, говорили они, она начнет активно умирать.
Я придумала этакую мрачную игру, ставя перед матерью цели выживания. «Доживи до нашего дня рождения», – говорила я, сидя в изножье ее постели, когда она пыталась сделать надпись на открытке или провести ровный шов. Потом «до конца четверти», «до Рождества». В течение долгих периодов ухудшение ее здоровья было медленным, почти неразличимым; потом она вдруг утрачивала способность спускаться по лестнице или понимать правила новой игры. Мне нужны были конкретные маркеры, отрезки времени, на которые я могла рассчитывать, зная, что она не исчезнет до определенного времени. «Доживи до нового тысячелетия», – требовала я в начале 1999 года. Каждый раз она улыбалась и отвечала: «Я очень постараюсь».
Через три дня после поющей «валентинки» мне исполнилось десять лет. В то утро мать разбудила меня рано, вручив маленькую коробочку, склеенную из блестящего черного картона с узором из пестрых птичек. На волнистой розовой ленточке была подвешена белая карточка с пожеланием счастливого дня рождения. Внутри коробочки на хлопковой вате лежала маленькая овальная аметистовая брошь на золотой основе. Под поздравлением на карточке было написано: Стр. 16. Я вопросительно посмотрела на мать.
Она протянула мне альбом для рисования на спиральной пружине, размером 25 на 30 сантиметров. Альбом был черным, с изображением двух красных груш на обложке. Я открыла шестнадцатую страницу, где обнаружилась фотография броши, которую я держала в руке.
Меня охватило странное чувство нереальности, двух наложившихся друг на друга вещей, которым ни в коем случае не следовало соприкасаться. Это был первый из тех маленьких свертков, которые мама готовила, сидя за обеденным столом. Я сейчас сидела рядом с ней, читая слова, которым она назначила быть прочитанными после ее смерти. Это было будущее. Мы переступили некий порог и встретили себя в более поздних версиях, за которыми гнались и вот – догнали. Теперь я была той десятилетней девочкой, которую мать представляла себе, заворачивая аметистовую брошку и вклеивая ее фотографию в альбом, и она была одновременно и голосом из альбома, и женщиной из плоти и крови рядом со мной. И все же ни одна из нас не знала, что случится дальше. Я оставила эту брошку дома, когда пошла на уроки; не могла представить, что надену ее в четвертый класс.
Эта аметистовая брошь была подарена мне бабушкой Лиз то ли однажды на Рождество, то ли на мой день рождения. К ней были такие же сережки-клипсы. Я просила бабушку Лиз переделать их для проколотых ушей. Она отнесла их обратно в мастерскую, чтобы заказать переделку, а потом они где-то затерялись, и мы их больше никогда не видели.
Целую, обнимаю, мама
В тот день она повела меня прокалывать уши, на три года раньше оговоренного срока. В местном торговом центре я выбрала пару крохотных белых хрусталиков. Я села в большое кресло-реклайнер, в то время как две сотрудницы магазина, каждая с маленьким пластиковым пистолетиком, встали у меня за спиной. Мама села напротив и взяла меня за руку. Мы вместе сосчитали до трех.
Я смотрела в освещенное зеркало, пока она расплачивалась за хрустальные сережки и пару маленьких золотых сердечек, которые я смогла бы носить, когда заживут уши. Я обратила внимание, что одна сережка, кажется, выше другой.
– Нет, – сказала мама, сильно прищурившись и глядя на меня, – они на одинаковой высоте.
Продавщицы напомнили, чтобы я каждый день проворачивала стерженьки и протирала уши медицинским спиртом.
На парковке у торгового центра отец, который ждал нас, открыл дверцы машины. Уже собираясь сесть в нее, мать внезапно остановилась. Она взяла мое лицо в ладони и повернула его в одну сторону, потом в другую, подставляя яркому солнечному свету.
– Ты права, – наконец сказала она, – они перекошены.
Мы вернулись обратно, чтобы сделать новый прокол в левом ухе. Я спросила, что делать с первым.
– Он исчезнет сам собой, – сказала одна из продавщиц. – Дырочки быстро заживают, когда в них ничего нет.
В последующие месяцы мать стала все больше стесняться своей внешности. Иногда превращала это в шутку. Джейми теперь был подростком, длинным и худым, и искал свой путь в новом социальном ландшафте. Однажды утром за завтраком он отпустил какое-то неприятное замечание, что родители его позорят, и она медленно повернулась на ходунках, чтобы посмотреть ему в лицо.
– Я, – проговорила она медленно и с угрозой, – надену самую мешковатую, самую затрапезную одежду, взъерошу брови… – говоря это, она сопровождала слова действиями, пока ее брови не начали выглядеть как испуганные гусеницы, – вычерню передние зубы и заявлюсь к тебе в школу, чтобы рассказать всем, что я – мамаша Джейми!
Я едва не упала от хохота.
– Иногда, Джейми, – продолжила мать, – разговор с тобой – это как день без солнца.
Но вскоре после этого она спросила меня, не хочу ли я, чтобы она больше не приходила на мои баскетбольные матчи. Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, что мать имела в виду.
– Я не обижусь, – добавила она.
Я сказала, что хочу, чтобы она продолжала приходить.
Однажды днем Сэнди, кузина мамы, приехала, чтобы забрать ее на день спа. Маме сделали массаж и процедуры ухода за кожей, а потом она нанесла макияж и выпрямила волосы. Домой вернулась разочарованной.
– Не знаю, на что я рассчитывала, – призналась она. – Наверное, думала, что снова буду похожа на себя.
Ее выпрямленные волосы были блестящими, но безжизненными и подчеркивали, каким круглым стало лицо от всех стероидов, закачанных в организм. Она выглядела одутловатой и растянутой.
Летом того года, когда рак распространился, мать усадила нас с Джейми за работу – делать альбомы для летописи нашего детства. Перебирая стопки старых фотографий, мы вытащили снимки матери в подростковом возрасте или лет в двадцать, до того как родились.
– Мамочка, ты была такая красивая!
Она пару мгновений подержала фотографию в руке.
– Да, – сказала она. – Эх, знала бы я.
Когда мне было десять, однажды, проходя мимо двери маминой комнаты, я услышала тихий ропот голосов, доносившийся изнутри. Дверь была приоткрыта, и в щелку я увидела мать, которая стояла, обнаженная, в центре комнаты. Рядом с ней была Собонфу, которая держала стеклянную банку, полную чего-то похожего на влажную кофейную гущу. На моих глазах Собонфу обмакнула пальцы в темную вязкую субстанцию, потом поднесла их к телу мамы, медленно рисуя узоры на коже ее груди, плеч, спины. Я не видела мать обнаженной с тех пор, когда была достаточно мала, чтобы мыться вместе с ней. Я видела место, где под кожей по-прежнему выпирал раскрошившийся позвонок, блестящие розовые линии хирургических шрамов. Забота, с которой Собонфу прикасалась к ней, так отличалась от клинической точности, которую я заметила в обтянутых перчатками руках врачей. Это такая нежность, которую я раньше видела только в прикосновении к детям.