Лучшей подругой в новой школе стала Бекка. Высокая девочка с прямыми шелковистыми каштановыми волосами и личиком, густо усыпанным веснушками. Когда она впервые пригласила меня в гости с ночевкой, я была так переполнена возбуждением, что забыла, что никогда раньше не проводила у подружек всю ночь. Отец отвез меня к Бекке домой в субботу днем. Мы играли у нее во дворе с котенком, которого она недавно подобрала, сиамцем по кличке Александр. Показала, как готовить охлажденный чай «Липтон», как придавать ему вкусовой оттенок с помощью мяты, надерганной с делянки у задней двери их дома. Потом мы баловались с косметикой ее матери, рисуя темные линии поверх наших собственных бровей, размазывая по щекам лиловые тени для глаз. Ни одно средство из косметички не использовали по назначению, поскольку не собирались прихорашиваться, а хотели только насмешить друг друга.
Тяжесть начала копиться в груди с того момента, как село солнце. Я кое-как отсидела ужин с семейством Бекки, гоняя по тарелке непривычную еду. Дома отец сделал бы мне яичницу-болтунью или просто макароны со сливочным маслом. То, что я ем лишь еду бежевого цвета, давно вошло в нашей семье в пословицу. Я ужинала бы за кухонным столом вместе с отцом и братом. Мать сидела бы за обеденным столом в столовой, читала, писала… или была у себя в комнате.
После ужина мы играли в комнате Бекки с ее коллекцией Барби. Мне дома не разрешали Барби (мать говорила, что эти куклы не дают позитивный образ женского тела), поэтому, конечно же, я их обожала. Когда пришла пора ложиться спать, я забралась в лавандовый спальный мешок, положенный на пол рядом с кроватью Бекки, и ее мать зашла к нам, чтобы поцеловать и пожелать спокойной ночи.
В темноте тяжелое чувство в груди начало расти, подкатывая к горлу. К этому моменту отец уже пошел на прогулку с Типпи, повесив ее красный поводок себе на шею, и она потихоньку трусила перед ним в темноте. Мама и Джейми наверняка были в своих комнатах, каждый читал при свете лампы. А комната между ними, моя, останется пустой…
Во рту появился металлический привкус. Щеки загорелись, рукам стало жарко. Я слышала стук собственного сердца и начала опасаться, что Бекка тоже его слышит. Спи давай! – скомандовала я себе. Если бы только удалось уснуть, настало бы утро, и все бы закончилось. Я задышала чаще и сунула в рот уголок подушки.
– Я не умру, пока тебя не будет дома, – пообещала мама несколько лет назад, когда я боялась отойти от нее даже на секунду. – Рак так не работает. Это не произойдет внезапно. У нас будет много времени, чтобы подготовиться.
Я верила ей, и все же страх, как животное, пытался проскрести себе путь наружу из груди. Мама Бекки еще не спала, когда я вышла в гостиную. Она сразу же позвонила отцу, как только я попросила, и он примчался через считаные минуты.
За обедом в понедельник Бекка рассказала девочкам за нашим деревянным столом, что я сбежала из ее дома посреди ночи.
– Она хотела к своему папочке! – пропела Бекка, и те рассмеялись.
У меня загорелись уши. Я поняла, что цель ее слов – опозорить меня, хоть и были чистой правдой.
На голове у матери отрастали маленькие пушистые завитушки, совершенно не похожие на те волосы, которых она лишилась. В этих кудряшках она казалась незнакомкой: они смягчали лицо, растворяя линии скул и острый выступ подбородка. Она скрепляла новые волосы большими фиолетовыми заколками-зажимами, чтобы не лезли в глаза.
Каждый день, когда я возвращалась домой после уроков, она окликала меня, в каком бы месте дома ни находилась: «Гвенни, Гвенни! Вот ты и дома!» Приветствовала меня, как когда-то Дейви, – с абсолютной, ничем не усложненной радостью. А потом напоминала пойти позаниматься на пианино.
У нас было старое деревянное пианино «Ямаха», и пять дней в неделю я должна была садиться на лакированную деревянную банкетку и по тридцать минут играть упражнения. Учительница приходила по четвергам и тут же открывала черную нотную тетрадь, в которую записывала домашние задания, чтобы проверить верхний левый угол страницы, где я вела учет занятиям. Там редко появлялось больше трех черточек, но мне никогда не приходило в голову подделать записи и добавить еще парочку.
Мама тоже брала в детстве уроки игры на фортепиано, но потом бросила.
– Как мне жаль, что никто не заставлял меня заниматься, когда я была в твоем возрасте! – говорила она.
В ее представлении, ежедневные занятия должны были подготовить меня к тому, чтобы стать человеком определенного рода, таким, который может аккомпанировать рождественским гимнам, радовать знакомых мелодиями из мюзиклов или создавать ненавязчивый музыкальный фон для вечеринки. Человеком, способным садиться в любом месте мира за один и тот же набор черных и белых клавиш и создавать музыку.
Но те часы каждой недели, когда приходилось заниматься, были вложениями в будущее, а будущее – тем местом, которого я давным-давно приучилась бояться, которому привыкла противиться. Я не хотела становиться человеком, играющим на фортепиано. Я хотела остаться человеком, у которого есть мать.
Джейми, пару лет позанимавшись фортепиано, решил играть на волынке. Уж он-то старательно занимался в комнате над гаражом, издавая стабильный поток звуков, наводивших на мысль о том, что вереницу кошек и гусей методично подвергают удушению. Я неделями и месяцами слушала, как разноголосая какофония постепенно превращалась в нечто терпимое, а под конец и в нечто красивое. У брата было целых семь лет с нашей матерью, прежде чем она заболела. В какой-то момент этого времени он, должно быть, понял то, чего не понимала я: будущее всегда наступает, и не важно, готов ты к нему или нет.
Мама пережила второй год, который прогнозировали ей врачи, и ей дали еще один.
Она по-прежнему читала нам по вечерам «Сделку с драконом» Патриции Рэде, «Мудрое дитя» Моники Фарлонг, «Пятеро детей и Оно» Эдит Несбит. Пока мы слушали, елозили и шмякали друг друга подушками, отец прислонялся спиной к деревянному изножью кровати, нарезая яблоки и раздавая нам прохладные сладкие дольки. Любимой книгой в тот год, когда мне исполнилось девять, был «Золотой компас» Филипа Пулмана. Это повесть о девочке по имени Лира, которая была немного старше и намного храбрее, чем я. Больше всего в этой истории мне нравилось то, что Лира выросла в полной уверенности, что родители умерли, а потом в одиннадцать лет обнаружила, что они живы. Я была безутешна, когда мать дочитала последнее предложение и закрыла эту книгу.
Джейми разрешили прочесть продолжение этой серии, «Чудесный нож», а мне мама не позволила. Она сказала, что книга слишком страшная.
– Я прочту ее, когда подрастешь, – сказала она, – когда тебе исполнится десять.
Как восемь лет были подходящим возрастом, чтобы ходить в школу под присмотром дуэньи, а тринадцать – подходящим возрастом, чтобы проколоть уши, десять лет стали подходящим возрастом, чтобы читать страшную книжку.
Однако той осенью, когда мне все еще было девять лет, у матери начало падать зрение. Ей теперь нужна была моя помощь, чтобы вдеть нитку в иглу для вышивания. Она купила пару увеличительных очков с подсветкой, в которых выглядела так, будто собиралась проводить хирургическую операцию. Очередной круг рентгеновских снимков показал: рак распространился в ее мозг.
Для проведения процедуры по лечению опухоли в мозгу требовалось ввинтить в череп металлический обод, чтобы удерживать голову неподвижно. Дырочки просверлили чуть выше внешних границ бровей, где кость была толще всего. Врачи успешно побороли рак, но ущерб, нанесенный зрению, никуда не делся. К зиме в доме снова появилась больничная койка, на этот раз в ее спальне наверху.
После того как мать вернулась домой из больницы, кто-то прислал ей поющую «валентинку». Два мальчика в смокингах и две девочки в бархатных боди, шелковых юбках и жемчужных ожерельях пришли к нам домой из хора местной средней школы. Они встали в нашей кухне и запели, и мама перестала делать то, чем занималась за столом, и стала слушать. Она улыбалась, пока они исполняли свой репертуар, похлопала, когда закончили, и предложила горячие напитки, поскольку им предстояло снова выйти на холод. И после того, как ушли, немного погрустнела.
– Бедняжки, – пробормотала она, – должно быть, мой вид нагонял на них такой страх!
Она коснулась круглых пластырей, скрывавших отверстия на ее висках, каждый из которых насквозь промок от крови.
– Будто у меня на голове рога, – прошептала она.
Я уставилась на маму. Изменения в ее внешности происходили так постепенно, что я их едва замечала. Я попыталась увидеть ее глазами постороннего человека. Ее лицо и тело опухли от лечения стероидами, и при ходьбе она опиралась на ходунки. Пушистые после химии кудри падали ей на плечи, из-под них проглядывали парные, пропитанные кровью бинты.