Катастрофа 1933 года. Немецкая история и приход нацистов к власти: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Автор вполне сознает рискованность данного утверждения об «автономности» современного массового общества от традиции, поскольку видно, что то, что произошло в Китае, не могло произойти в Германии, и наоборот. Вместе с тем совершенно очевидно, что ХХ в. характеризуется невероятными масштабами изменений, которые очень часто развивались под действием собственной динамики. Последняя и разрушала, казалось, вполне устоявшуюся и стабилизировавшуюся в иных странах политическую традицию и созидала новую действительность, которой не было никаких прецедентов и в которой не обнаружить ничего похожего на прежние порядки и представления…

6.1. «Консервативная революция» и нацизм – духовное родство?

Достойным ответом на вопрос о духовной преемственности нацизма может быть следующий анекдот, ходивший в гитлеровской Германии.

Немца спрашивают:

– Что такое парадокс?

– Это когда канцлером германского рейха становится австриец в американской униформе (форму СА и СС разрабатывали дизайнеры из знаменитого «Баухауза», большинство из которых эмигрировало в США) и с итальянским приветствием (приветствие поднятием правой руки итальянские фашисты переняли из древнеримской старины)[1078].

Если же говорить серьезно, то сводить национал-социализм исключительно к «консервативной революции» или полагать нацизм её простым порождением, значит оставлять массу вопросов открытыми: полное отсутствие персональной преемственности, совершенное отсутствие ответа на вопрос, почему именно нацисты выделились, ведь таких групп, как НСДАП, только в «фёлькише» насчитывались десятки; полная неясность, как шел отбор мифов, ведь «консервативная революция» значительно шире, богаче, многообразней; также непонятно, почему нацисты так резко противопоставляли себя всей остальной «консервативной революции».

Надо отметить, что всякий «монистический» подход к нацизму порочен. Прежде всего в нацизме обращает на себя внимание совершенное отсутствие хотя бы минимума определенности в идеологии, отсутствие в ней смыслового единства, ее чисто инструментальный характер. В нацизме мы имеем феномен, который вряд ли можно объяснить рационально. Взять хотя бы центральное понятие «раса», «расовая борьба», которое исходит из противопоставления «арийский – неарийский». Но ведь арийскими (индоевропейскими) являются почти все народы Европы. С понятием расы не согласуется и культ всего немецкого, являвшегося лишь частью более широкого понятия. Гитлер и сам признавал в разговоре с Германом Раушнингом: «Я знаю определенно, что в научном смысле не существует ничего, сходного с расой. Однако мне как политику нужна концепция, которая бы сделала возможным полностью антиисторический порядок и дала ему интеллектуальную базу»[1079]. Прикрытием для создания этого «полностью антиисторического порядка» являлись национальные мифы, ибо, как указывал тот же Раушнинг, национал-социализм – это не национальное движение, а революция, процесс разрушения. «Немецкая революция, – писал Раушнинг, – является одновременно и социальной революцией и контрреволюцией. Это означает, что, строго говоря, национал-социализму не подходит ни понятие „революционный“, ни понятие „контрреволюционный“. Нацисты уничтожили прежние позиции как рабочего класса, так и буржуазии»[1080]. Вследствие тотальной революции национал-социализма возникла как раз та социальная атомизация общества, против которой и воевала «консервативная революция», вместо народа возникла аморфная масса, в которой в принципе не могло быть групповых интересов или вообще каких-либо интересов. Сам национальный миф нацисты обкорнали таким образом, чтобы оставить только то, что служило новой дисциплине, новым задачам национал-социализма, что соответствовало «модернизации» в их понимании. В принципе то, что Муссолини сказал об итальянском фашизме, можно отнести и к нацизму: «Фашисты – это акробаты итальянской политики, они не связаны никакими принципами и неуклонно движутся к единственной достойной цели: будущему благосостоянию итальянского народа»[1081].

Такой же, как в политике, двойственной, тройственной природой отличалось и отношение нацистов к религии, ничего определенного не было: имели место колебания от признания необходимости утверждения «позитивного христианства» до проповеди старогерманских языческих культов и запрета христианства. То же относится и к антисемитизму нацистов: на вопрос Раушнинга о том, хотят ли нацисты в самом деле уничтожить всех евреев, Гитлер ответил: «Нет, конечно, иначе их нужно будет вновь создать. Очень существенно, чтобы всегда был ощутимый противник, а не абстрактный»[1082].

В нацистской внешней политике все преподносилось по-разному: то СССР выступал в качестве партнера и гаранта европейского порядка, то вдруг стал воплощением мирового коммунизма и с ним велась борьба так же, как с «западным капитализмом» и маммонизмом, хотя в Германии структуры капиталистического общества оставались нетронутыми.

Во внутренней политике и ее организации также не существовало твердых установлений и структур, все строилось на борьбе компетенций приспешников фюрера и возглавляемых ими организаций: СС, СА, партии, армии, государственной бюрократии и т. д. Показательно, что самая демократическая в мире (на то время) Веймарская конституция в нацистские времена не отменялась. Раушнинг справедливо писал, что доктрина в национал-социализме имела значение лишь в пропаганде, а на самом деле она была инструментом установления господства над массами, а целью нацистов являлась тотальная революция и тотальное господство нацистской элиты и, хотя эта революция следовала иррациональным мотивам, она осуществлялась посредством дисциплинарных акций разрушения[1083]. Оппортунизм составлял наиболее важную черту нацизма. «Нацизм, – писал Йоахим Фест, – антикапитализм, культ народных обрядов, внешнеполитические концепции и даже расизм, и антисемитизм были открыты для постоянно подвижного, абсолютно беспринципного оппортунизма, который ничего не уважал и не боялся, ни во что не верил и как раз самые торжественные свои клятвы нарушал наиболее беззастенчиво»[1084]. Эрнст Никиш блестяще сформулировал рассматриваемую особенность нацизма: «Сила нацизма состоит в бесформенности, неопределенности и многозначности целей. Тот, кто имеет какую-нибудь страстишку, может пристроиться к нацизму. Ни одному человеку, который желает изменить мир, не возбраняется вступить в НСДАП с верой, что все изменится именно так, как он хочет»[1085]. Томас Манн, обругав нацизм как невообразимую кашу идей, писал: «Это государство, эта революция (имеется в виду нацистское государство и нацистская „революция“. – О.П.) – это не враг какого-либо определенного духовного склада, определенных идей, либеральных или марксистских. Это государство, эта революция нацелены вообще против духа, это большевизм худшего сорта, отличающийся от русского отсутствием идей»[1086]. Неопределенность идеологии порождала и взаимоисключающие направления критики: коммунисты говорили о «последней фазе развитая капитализма», либералы – о торжестве консервативных принципов, консерваторы видели в фашизме логическое завершение европейского Просвещения и идей Руссо. И у всех были более или менее веские аргументы…

Объяснение всему этому может быть одно: национал-социализм был силой без действительного исторического прошлого, спонтанным движением, порожденным уникальными социально-экономическими факторами, он был вызван исключительными условиями Версальского мирного договора, а затем и Великого кризиса 1929 г., его моральная и идейная пустота не дают возможности отыскать в немецком прошлом что-нибудь похожее на континуитет с нацизмом. В литературе нет недостатка в попытках отыскать у мыслителей прошлого фрагмент более или менее похожий на нацизм, существует даже «жанр» в исторических исследованиях, связывающих Ницше, Вашера, Гегеля, Лютера, Фридриха Великого с нацизмом. Особенно в нем преуспели англо-американские авторы после войны – У. Ширер, Р. О. Батлер, У. Макговерн: «здоровое» развитие немецкой нации изначально ставилось под сомнение. Может быть, в такой работе и есть какой-нибудь тайный смысл, но ведь совершенно очевидно, что, как писал американский историк Клеменс фон Клемперер, «такие мыслители, как Достоевский, Буркхардт, Ницше, Кьеркегор, для таких людей, как Хуго. фон Гофмансталь, Томас Стернз Элиот, Арнольд Тойнби, означали возвращение к христианскому коллективизму, а для таких, как Ганс Йост (нацистский поэт, которому принадлежат слова: „Когда я слышу слово „культура“, моя рука тянется к пистолету“), они значили уже совершенно другое»[1087]. С другой стороны, при таком подходе упускается из виду несистематический, инструментальный, манипулируемый характер нацизма, ведь, как писал Альфред Розенберг, «правда – это то, что ариец считает за правду»[1088]. По словам Лукача, «сам Гитлер был цинично несведущ, чтобы в каком-либо мировоззрении усматривать больше, чем агитационное средство»[1089]. Это утверждение можно отнести и к идеям «консервативной революции». Другое дело, что политическая среда, созданная многообразной и разноликой «консервативной революцией», была, собственно, той средой, в которой только и могли возникнуть зловещие бактерии коричневой чумы. «Консервативная революция» выступила в виде такого состояния, следствия предшествующей немецкой политической культуры, которое обеспечивало восприятие нацизмом только праворадикальной, консервативной, подчас реакционной части немецкой политической культуры, подготовило для нацизма почву, но прямо за нацизм «консервативная революция» не несет никакой ответственности, ибо Гитлер и его сторонники выступали как нигилисты, стремившиеся освободиться от всякой доктринальной привязанности, что в политике ведет к полной узурпации власти. Еще в 1938 г. Герман Раушнинг писал: «Можно попытаться установить родство между нацизмом, фашизмом и большевизмом: все три отличаются бездоктринальной динамичной революцией, различаются лишь импульсы и окраска революций»[1090]. Следует сказать, что все три отличаются не привязанностью к определенным условиям отдельных политических культур, а, наоборот, демонстрируют крайнюю степень отчуждения не только от каждой отдельной политической культуры, но даже и от сил, приведших их к власти. Наиболее роднит нацизм и большевизм то, что, по словам Людвига фон Мизеса, они – правое и левое крыло одной и той же сущности: коллективизма[1091].

В определенном смысле весьма характерно высказывание Эрнста Юнгера в 1932 г. об отношениях «консервативной революции» и нацизма: «Духовные предпосылки немецкой революции (речь идет о нацистской „революции“. – О.П.) были созданы вне нацизма. Национал-социализм исполнил роль народа в этой революции, благодаря ему дело революции было грандиозно расширено, и она стала гордой силой. Мы не только радуемся этому, но и осознаем, что сами во многом содействовали этому. Незаметной постепенной работой, особенно среди образованных слоев, мы каждый день создавали предпосылки для того, чтобы народ отдал голоса нацистским кандидатам. Эта работа была героической, так как мы отказались от наград, от внешнего успеха. Я уважаю примитивность народного движения, уважаю боевой дух победоносных гаулейтеров и штурмфюреров, но это не дает им права рассматривать себя как соль земли и презирать духовных предшественников»[1092]. Несмотря на эти претензии, до конца Веймарской республики, не говоря уже о Третьем рейхе, консервативные революционеры остались офицерами без армии, по точному определению лидера НННП графа Куно фон Вестарпа[1093]. Еще в 1932 г. Эрнст Юнгер знал о стремлении нацистов оторваться от консерваторов, а после 1933 г. этот разрыв осуществился в полной мере. Выступления Эдгара Юлиуса Юнга и группы вокруг журнала «Тат» (Tat) против нацистов были запоздалыми и показали лишь полную беспомощность этих невольных помощников Гитлера. Приспособление некоторых идей «консервативной революции» к целям нацизма было осуществлено путем сведения их к духовному варварству и невероятной примитивности. Сами младоконсерваторы это превосходно сознавали, так, Ганс Богнер писал в «Немецком обозрении» за 1932 г.: «Великие идеи лишь тогда овладевают массами, когда они становятся массовым сумасшествием, так как массовое сумасшествие охватывает целое. В наши дни определенные фундаментальные ценности немецкой консервативной веры превратились в массовое сумасшествие не благодаря деятельности какой-либо элиты, а вследствие национал-социалистического народного движения. Это массовое безумие будет благословенно, если оно приведет к освобождению Германии: дело не в программе и не в фюрере: когда делается история, о личных достоинствах не спрашивают. Но надеяться, что консервативная вера в какой-либо более приемлемой форме охватит такие массы народа, нельзя»[1094]. Для полной корректности нужно подчеркнуть, что «консервативную революцию», за некоторыми исключениями, частью национал-социализма считать нельзя, как нельзя считать ее духовной матерью нацизма. Напротив, как писал Вильгельм Моммзен, «только один консервативный лагерь имел твердые идейные позиции, оказавшись довольно устойчивым к воздействию нацизма, пытавшегося затянуть представителей этого лагеря в свой идейный круг»[1095].

Определенная общность содержания понятий «консервативная революция» и «нацизм» ничего не меняет в этом утверждении, ибо сотворенные консерваторами национальные мифы нацисты использовали по своему усмотрению. Большой знаток национал-социализма Герман Раушнинг указывал, что «консервативная революция» была кулисами, а политической действительностью являлась радикальная революция, которая проявлялась не в мировоззрении, а прежде всего в революционной тактике движения. «Если не принимать во внимание это развитие, – писал Раушнинг, – то всякое понимание положения в Германии исключено»[1096]. Самый значительный поэт-лирик первой половины XX в. (по мнению Иосифа Бродского) Готфрид Бенн, одно время близкий «консервативной революции», писал год спустя после прихода нацистов к власти: «Есть только форма и мысль. Эту мысль вы не найдете у Ницше, но она там скрыта. Его белокурая бестия – это мечта об объединении духа и власти. Оказалось, это невозможно, это два разных царства. Пока на этот счет заблуждаешься, можно что-то делать, а если это заблуждение исчезнет, тогда конец и всякой деятельности»[1097]. Это высказывание – практический призыв к внутренней эмиграции в условиях режима, не соответствовавшего первоначальным чаяниям «консервативной революции». Тот же Бенн в 1934 г. писал, что нацисты кажутся ему труппой, которая в театре объявила о начале «Фауста», а самое большее, на что способны актеры, – это дешевый фарс. Поэт писал, что никогда в истории Германии страной не управляли такие мизерные персоны – собрание субъектов, которым никакой серьезный фабрикант, по слова Юнгера, не дал бы торговой доверенности[1098]. После 1933 г. Бенн, Юнгер и другие представители «консервативной революции» были поставлены в такие условия, когда их ценности уже не имели силы и только стиль и форма помогали сохранить ориентацию. Отсюда – «борьба за слово» у Бенна и эстетизм у Юнгера: «на краю пропасти речь идет прежде всего о достоинстве».

Восхищаясь опытом фашистского переворота в Италии (сам Муссолини полагал, что в Германии, как стране более культурной, чем Италия, фашизм невозможен), представители «консервативной революции» скептически относились к возможности такого опыта в Германии. Так, Георг Кваббе писал, что счастье Германии заключается в том, что «у нас фашизм принял абсолютно бездуховные и жестокие формы и определенно продемонстрировал реформистскую несостоятельность»[1099]. Представители «консервативной революции» и позже весьма сдержанно относились к нацизму, так, даже Папен, имевший косвенное отношение к консерваторам, таким образом отделял «консервативную революцию» от нацизма: «Самым существенным во всяком консервативном мировоззрении является укоренелость в божественном порядке вещей. В этом как раз и состоит ее основополагающее различие с доктриной нацизма. Ее основное положение – исключительность всего политического, мистическая вера в волшебную силу фюрера придают нацизму характер политической религии. Как раз в этом я вижу различие между консервативной политикой веры и нацистской политической верой»[1100]. К тому же если «консервативная революция» была многими корнями связана с национальной традицией, то, как указывал Людвиг фон Мизес, в генеалогическом древе нацистов французы Жорж Сорель и Жан Шарль Сисмонди (швейцарский мыслитель, считавший мелкое производство идеальной формой хозяйствования), а также англичане Томас Карлейль, Джон Рескин (английский теоретик, выразивший романтический протест против современного общества) и Xьюстон Стюарт Чемберлен много важней, чем любой немец. Немцы иудейской веры и происхождения, вроде Фердинанда Лассаля и Альфреда Лассона (активный пропагандист немецкого народного права), барона Юлиуса Шталя и Вальтера Ратенау внесли больше в основные принципы нацизма, чем Вернер Зомбарт, Мартин Шпанн и Фердинанд Фрид (сотрудник журнала Церера «Тат»)[1101]. Не какие-либо идеи, а общее состояние Веймарской республики было решающей предпосылкой победы нацистов. В этом отношении весьма показательной может быть следующая параллель с человеческим организмом. Естествоиспытатель Макс фон Петтенхофер указывал, что решающее значение для инфицирования человека имеет не сам микроб, а общая готовность организма принять его. На глазах у студентов он выпил стакан воды с целой культурой холеры и не заболел[1102]. Немецкое же общество не имело противоядия против отравы нацизма, и значительную долю вины за это несет «консервативная революция». Гитлер, со своей стороны, в адаптации «консервативной революции» к своим целям проявил максимальное проворство и настойчивость: очень символичным для судьбы «консервативной революции» является «День Потсдама» 23 марта 1933 г., когда Гитлер смог ловко обручить, как он сам выразился, «символы старого величия и новые силы»[1103]. Попытки представителей «консервативной революции» встать на путь борьбы с нацизмом были явно запоздалыми и ничего изменить не могли, хотя можно согласиться с Себастианом Хаффнером, что «единственным серьезным противником нацизма были консерваторы, которые в условиях Третьего рейха смогли сохранить принципы законности и правовой государственности, а либералы, Центр, социал-демократы не доставили Гитлеру никаких хлопот или столь же мало, как коммунисты»[1104].

Личные судьбы участников «консервативной революции» преимущественно разошлись с нацистами после 1933 г. Из крупных фигур «консервативной революции» лишь Карл Шмитт в 1933 г. вступил в НСДАП, но карьеру в условиях нацистского режима по разным причинам сделать не смог, у нацистов в почете были более «гибкие» мыслители. В конечном счете можно считать, как это показали новейшие штудии, Карл Шмитт выступал всего лишь за авторитарный либерализм: строгое государство и здоровая экономика[1105]. Такая модель после Второй мировой войны работала во многих странах…

Шпенглер был проклят нацистами как идеологический «контрреволюционер», «мелкобуржуазный деятель», нацистские активисты требовали даже посадить его в тюрьму[1106]. Дело в том, что Шпенглер усмотрел в личности автора «Майн кампф» признаки снижения расового уровня немцев, а в беспрестанно марширующих коричневых колоннах – признак дурного вкуса. Шпенглер имел крайне негативное мнение о нацизме, последние страницы его дневника напоминают сборник анекдотов: Гитлера он называл не иначе, как «пролет-ариер», НСДАП – организацией безработных бездельников, «Миф XX века» Розенберга – книгой, в которой верен лишь счет страниц, а его собственный «Закат Европы» – «это книга, в которой Гитлер прочитал весь заголовок»[1107]. В книге «Годы решений» Шпенглер дал вполне определенную характеристику нацистской партии: «мы хотели покончить со всеми партиями. Осталась же самая отвратительная»[1108].

Эрнст Юнгер после 1933 г. полностью отстранился от нацизма, отказался вступить в партию, отказался от членства в Академии поэзии, в годы гитлеровской диктатуры не вышло ни одной его новой книги. В войну Юнгер служил некоторое время на Западном фронте командиром роты, затем при штабе немецкого командования во Франции, во время войны совершил короткую поездку на Восточный фронт. Во Франции Юнгер написал книгу «Мир», ее в рукописи читал генерал Роммель, который под влиянием этой книги присоединился к Сопротивлению. После 20 июня 1944 г. (покушение на Гитлера) Юнгер был уволен со службы, так как был близок генералам Штюльпнагелю и Хольтицу, но до ареста, по счастливой случайности, не дошло. Геббельс и Гиммлер хотели его уничтожить, но Гитлер лично приказал не трогать знаменитого кавалера ордена «Pour le Mérite»[1109].

У другого знаменитого беллетриста Веймарской эпохи, Готфрида Бенна была репутация нигилиста, а нигилизм ассоциируется с отрицанием и искусства, но на самом деле он утверждал своей жизнью культ искусства и артистизма. В 20-е годы вырабатывается характерный стиль зрелого творчества Бенна, формируется его стойкий скептицизм к прогрессистским теориям, по отношению к возможностям развития человеческого общества и прогресса[1110]. Первоначально оптимистическая оценка нацизма была ошибкой художника, о которой он впоследствии говорил, что каждый человек может ошибиться и при этом категорически отказывался от драматизации этой ошибки… Любопытно отметить, что если литературная карьера Эрнста Юнгера продолжалась до начала 40-х годов, то карьера Готфрида Бенна практически пресеклась в 1934 г. А в мае 1936 г. в эсэсовской газете «Das schwarze Korps» появилась разгромная статья о его стихах, в рецензии содержалось обвинение в порнографии[1111]. Это было в нацистских условиях весьма тяжелое обвинение.

В 1939 г. вышел роман Юнгера «На мраморных скалах». Это было единственное почти незамаскированное антинацистское произведение, которое появилось легально в гитлеровской Германии. При желании в нем можно было найти вполне актуальные параллели. Это была притча о гибели цивилизации под натиском варваров. Восхитительный горный и лесной край, где живет и наслаждается жизнью талантливый и трудолюбивый народ, оказался под властью свирепого Лесничего. Его присутствие ощущается как разлитый яд. Страх перед Лесничим и его ордами развязывает низменные инстинкты. Порча нравов ширится как эпидемия. Народ созрел для рабства.

Невозможно понять, когда и где происходит действие; в книге нет истории, нет и живых характеров – это не реалистический или психологический роман, а скорее роман-аллегория[1112]. Как ни странно, цензурные опасения автора только улучшили художественные качества этой вещи… Сам Юнгер как-то остроумно заметил, что «цензура воспитывает утонченность стиля, как дуэль – утонченность нравов»[1113].

Эдгар Юлиус Юнг после 1933 г. перешел в оппозицию нацизму, он, как и многие лидеры «консервативной революции», не разделял антисемитизма нацистов. За речь, написанную для вице-канцлера Папена, он поплатился жизнью: был убит в «ночь длинных ножей» 30 июня 1934 г.

Эрнст Никиш вскоре после прихода нацистов к власти был арестован гестапо и в 1937 г. осужден на пожизненное заключение, в 1945 г. был освобожден Красной армией из концлагеря. После войны вступил в СЕПГ, работал в Берлинском университете им. Гумбольдта, а после событий 17 июня 1953 г., как уже указывалось, уехал на Запад, умер в 1967 г.

Эрих фон Людендорф после революции 1918 г. некоторое время сотрудничал с нацистами, но затем решительно отошел от них, присоединился к «консервативной революции», точнее – к «фёлькише». 30 января 1933 г. Людендорф писал Гинденбургу по случаю назначения Гитлера канцлером: «Я Вам торжественно предрекаю, что этот пагубный политик низвергнет нашу страну в пропасть, а народу принесет неисчислимые бедствия»[1114]. В 1935 г. Людендорф отклонил предложение Гитлера принять в честь 70-летия маршальский жезл, даже не пригласил Гитлера на празднование своего юбилея, хотя ему дали знать, что фюрер хотел бы быть на нем. Вплоть до смерти в 1937 г. Людендорф крайне негативно отзывался о «богемском ефрейторе», лишь старые боевые заслуги уберегли его от насильственной смерти.

Известные деятели «консервативной революции» капитан Эрхардт и Грегор Штрассер чудом избежали смерти в «ночь длинных ножей», когда был убит близкий младоконсерваторам генерал Шлейхер. Известный младоконсерватор Герман Раушнинг, бывший президентом Сената вольного города Данцига, в 1936 г. бежал в Швейцарию, затем переехал в США, где стал фермером. Его перу принадлежат разоблачающие Гитлера и нацизм книги «Разговоры с Гитлером», «Революция нигилизма», «Время безумия».

Все организации периода «консервативной революции» после 1933 г. были запрещены, таков был финал этого любопытного феномена.

Немцы оказались очень падкими на нацистскую пропаганду, о чем свидетельствуют значительные избирательные успехи нацистов, и хотя сам захват власти произошел на псевдолегальной, псевдодемократической основе, все же следует признать справедливым высказывание немецкого историка Михаэля Штюрмера, что «ручная лошадь плебисцитарной демократии оказалась на поверку тигром»[1115], а представления о том, что Гитлер – это агент германского капитала, Сталин же – подлец, фальсифицировавший ленинское наследие, должны быть отвергнуты по причине неоспоримой популярности, которую они имели[1116]. Слабость самой радикальной в Европе Веймарской демократии была обусловлена отсутствием сколь либо длительной и прочной демократической традиции, которую не в состоянии заменить даже самая совершенная демократическая конституция. Более значимыми оказались основы политической культуры, а не буква закона. Немецкий ученый Рудольф фон Моль еще в середине XIX в. писал о том, что не всегда политически неоправданные решения могут быть преодолены исполнительной властью: «Действительной защитой против злоупотреблений властью являются не принципиальные ограничения полномочий, которые, впрочем, необходимы, а воззрения и конституционный смысл, близкий народным представителям и самому народу, которые, исходя из него, опознают и своевременно отвергают каждое неоправданное решение»[1117]. Именно этого конституционного «смысла» и не хватило Веймарской демократии, поэтому ее крах произошел как бы дважды: сначала она лишилась всякого кредита в немецком народе, что отразилось в реалиях «консервативной революции», а нацисты, почувствовав в антиреспубликанских, антидемократических настроениях твердую почву под ногами, совершили второй шаг, который стал роковым для Веймарской демократии. Примечательно и поучительно и то, что разрушение демократии последовало на пути президентской диктатуры, то есть при помощи того политического инструмента, который был задуман как орудие сохранения, стабилизации республиканского устройства. Поэтому можно сказать, что не наличие радикальных правых и левых течений стало причиной краха Веймарской республики, а отсутствие достаточных сил сопротивления им. «Демократические силы, – писал Карл Ясперс, – не выдвинули демократических деятелей и не проявили энтузиазма в отношении политической свободы и связанной с этим ответственности, более того, они показали, что являются представителями определенных интересов, и были мелочными в спорах о ничтожных вещах, не продемонстрировав никакого морально-политического единства. Такое положение привело к установлению господства национал-социализма»[1118].

Огромное значение по всей видимости имело и традиционное отвращение немцев к анархии – историк из США Гордон Крейг в 1933 г. высказал недоумение своему другу американскому консулу в Мюнхене Чарльзу Хатэвею, что люди, когда-то известные неукротимым индивидуализмом в религии и философии, теперь с таким невиданным рвением проявляют уважение к политической власти[1119]. Ответа он не услышал – по всей видимости, он был элементарным, то есть респект к власти был растворен в немецком характере или политической культуре.

В самом деле, сразу после прихода к власти началась фаза самого подлого и низкого террора и мести своим противникам со стороны СА: разнообразным формам давления и преследований подверглись партийные организации, мэрии, профсоюзные организации, издательства и прочие – штурмовики тащили свои жертвы в импровизированные лагеря на территории заброшенных складов, заводов, сараев, ангаров – только в Берлине таких концлагерей было более 100. Всего было арестовано более 100 000 человек (в том числе и женщин), которых подвергли унижающим человеческое достоинство действиям, пыткам, избиениям, издевательствам, военной муштре или наказаниям работой. 500–600 человек из этих арестованных было убито или умерли в результате издевательств. Волна террора несколько спала только в конце лета 1933 г., после того как Гитлер официально объявил о завершении «легальной революции». 2 августа 1933 г. СА были лишены полномочий в качестве вспомогательной полиции.

Поначалу СА упорно держались цели стать наряду с армией и полицией третьим оруженосцем нации, как этого требовал Рем в партийном журнале «Национал-социалистический ежемесячник». СА хотели для начала перевести на государственное довольство 74 000 своих функционеров. СА упорно стремились к оружию, причем делали это старым явочным порядком, ведь они именно на этом пути преуспели ранее: к моменту разоружения летом 1934 г. у СА было 177 000 карабинов, 1900 пулеметов. Рем культивировал оппозиционные настроения не только к рейхсверу, но и к партии.

[1078] Gamm H.-J. Der Flüsterwitz im Dritten Reich. München, 1964. S. 107.

[1079] Цит. по: Lukаcs G. Die Zerstӧrung der Vernunft. Berlin, 1954. S. 571.

[1080] Rauschning H. Die Revolution des Nihilismus. Zürich, 1938. S. 87.

[1081] Цит. по: Seidel B. (Hg) Wege der Totalitarismus Forschung. Darmstadt, 1968. S. 34.

[1082] Lukаcs G. Die Zerstürung der Vernunft. S. 572.

[1083] Rauschning H. Die Revolution des Nihilismus. S. 38.

[1084] Фест Й. Адольф Гитлер. Биография. Пермь, 1993. Т. 2. С. 12.

[1085] Цит. по: Broszat M. Die vӧlkische Ideologie // Deutsche Rundschau. 1958. № 1. S. 53–54.

[1086] Ibid. S. 55.

[1087] Klemperer K. Konservative Bewegungen. München, 1963. S. 239.

[1088] Lukаcs G. Die Zerstӧrung der Vernunft. S. 591.

[1089] Ibid. S. 492.

[1090] Rauschning H. Die Revolution des Nihilismus. S. 88.

[1091] Мизес Л. фон. Бюрократия. М., 1993. С. 5.

[1092] Цит. по: Sontheimer K. Antidemokratisches Denken. München, 1968. S. 283.

[1093] Macijewski M. Aus der Geschichte des Begriffs der konservative Revolution // Polnische Weststudien, 1988. Bd. VII. № 2. S. 261.

[1094] Цит. по: Sontheimer K. Antidemokratisches Denken. München, 1968. S. 286–287.

[1095] Моммзен В. Историография и социология при нацизме // Вопросы истории. 1990. № 11. С. 8.

[1096] Rauschning H. Die Revolution des Nihilismus. S. 35.

[1097] Цит. по: Wallmann J. Gottfried Benn. Mühlbach, 1965. S. 57.

[1098] См.: Thamer H.U. Verführung und Gewalt. Berlin, 1986. S. 69.

[1099] Quabbe G. Tar a Ri. Variationen über ein konservatives Thema. Berlin, 1927. S. 155.

[1100] Stern F. Der Traum von Frieden… S. 144.

[1101] Мизес Л., фон. Бюрократия. С. 150.

[1102] См.: Noak P. Carl Schmitt. Berlin, 1993. S. 216.

[1103] Greiffenhagen M. Das Dilemma des Konservatismus in Deutschland. München, 1971. S. 291.

[1104] Haffner S. Anmerkungen zu Hitler. München, 1978. S. 58.

[1105] См.: Caldwell P.C. Controversies over Carl Schmitt: A Review of Recent Literature // Journal of Modern History, 2005, V. 77, № 2. Р. 366.

[1106] Leers J. Spenglers weltpolitische System und der NS. Berlin, 1934, passim.

[1107] Koktanek A. Spenglers Verhӧltnis zum NS // Zeitschrift für Politik, 1966, H. 1. S. 54 ff.

[1108] Цит. по: Артамошин С.В. Идейные истоки национал-социализма. Брянск, 2002. С. 25.

[1109] См.: Glotz P. In der Betrachtung liegt Freiheit // Die neue Gesellschaft. 1990. № 3. S. 269.

[1110] Вебер В. Готтфрид Бенн // Иностранная литература. 2005. № 8. С. 153–154.

[1111] Ansel M. Der verfemte und der unbehelligte Solitür. Gottfried Benns und Ernst Jüngers literarische Karriere vor und nach 1933. In: Hagestedt L. (Hg) Ernst Jünger. Politik – Mythos – Kunst. Berlin, 2004. S. 3.

[1112] Хазанов Б. Эрнст Юнгер, или Прелесть новизны // Вопросы литературы. 1996. № 6. С. 191–192.

[1113] Там же. С. 190.

[1114] Цит. по: Haffner S., Venohr W. Preußische Profile. S. 174.

[1115] Stürmer M. Dissonanzen des Fortschritts. München, 1986. S. 170.

[1116] Arendt H. Elemente und Ursprunge. S. 489.

[1117] Цит. по: Bracher K. D. Politische Institutionen in Krisenzeiten // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 1985. H. 1. S. 2.

[1118] Ясперс К. Куда движется ФРГ? М., 1969, С. 49.

[1119] Крейг Г. Немцы. М., 1999. С. 8.