Катастрофа 1933 года. Немецкая история и приход нацистов к власти: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Такого же точно свойства, как у названных знаменитостей, нонконформизм, отвращение к буржуазности одолевал и Э. Юнгера, что и предопределило его обращение к «консервативной революции». Юнгер оставался верен себе всю жизнь, сохраняя сильную критическую дистанцию даже к современной немецкой демократии ФРГ; такая устойчивость воззрений и темперамента достойны уважения и подражания.

Кроме того, нам, имеющим возможность в перспективе оценить тоталитаризм, не следует терять из виду историческую перспективу. Так, современный чешский писатель, сам испытавший действие тоталитаризма на художественное творчество, Милош Кундера справедливо ратовал за строго исторический подход к оценке художников, творивших в условиях тоталитаризма. Он считал, что писатели в те времена продвигались вперед словно бы сквозь туман, который искажал реальные очертания окружавших их предметов. Кундера никогда не был поклонником Маяковского, но он не понимал, как, критикуя его сегодня, можно забывать о его любовной лирике или «невероятных метафорах». Кундера писал: «Хайдеггер, Маяковский, Арагон, Эзра Паунд, Горький, Готтфрид Бенн, Сен-Жоли Перс[924] – все они передвигались в тумане, и встает вопрос: кто более слеп? Маяковский, который сочинил поэму о Ленине, не зная куда ведет ленинизм? Или мы, которые судим его десятилетия спустя и не видим окружавшего его тумана?»[925] Наверное, в таком же снисхождении нуждается и творчество Эрнста Юнгера.

4.4. Карл Шмитт и тоталитарное государство

Карл Шмитт (1888–1985) – крупный государствовед, самый известный немецкий юрист ХХ в., один из наиболее значительных политических мыслителей нашего времени. Тем более прискорбно, что Шмитт был единственным из мифотворцев «консервативной революции», который, правда ненадолго, примкнул к нацистам в 1933 г., став членом партии. Из всех правых политических мыслителей Веймарской республики его выделяет высокого качества теоретическое наследство, чрезвычайно изощренная аргументация, против которой до сих пор найдены лишь плоские и не очень убедительные возражения. Отточенный ум, превосходная академическая подготовка, широкая эрудиция выделяли его даже на фоне академического мира Германии, что позволило ему сделать относительно быструю академическую карьеру и опубликовать ряд монографий, принесших ему мировую известность. Особенно интересны его работы на темы государства, насилия. Шмитт прекрасно осознавал, что эта тематика очень многослойна, даже эзотерична, а потому и взрывоопасна. Особенно рискованно на эту тему писал сам Шмитт, несмотря на обманчивую ясность его мысли, слога, внятность аргументов, он манил запретами. Шмитт отлично сознавал, что доведенные до последовательного логического конца суждения на эти темы приведут к совершенно однозначным решениям. В реальной жизни, однако, не может быть полной последовательности – она продолжается именно вследствие непоследовательности, отступления порой от формальной или иной логики. Так, человек, который с удовольствием поедает за обедом свиную отбивную, никогда не убьет животное. При желании, однако, на основании его любви к мясным блюдам его можно формально считать причастным к убийству животного. Или, даже будучи патриотом своей родины, человек не будет заниматься доносительством: формально такого человека можно считать причастным, предположим, к государственной измене… В каждом деле существует некая грань, за которой происходит метаморфоза – Шмитт эту грань прекрасно чувствовал в тех ситуациях, на рискованность которых ранее не обращали внимание, и каждый раз беспощадно доводил свои суждения до логического конца. Теоретически это может иметь оправдание, но на практике, особенно политической, все обстоит гораздо сложнее…

Шмитт был безупречным собеседником – остроумным, внимательным, неутомимым, «атлетом беседы», как его назвал один из современников[927]. При этом у него совершенно отсутствовало чутье и политический инстинкт. Один из деятелей Сопротивления Йоханнес Попитц не считал Шмитта способным понять реальную политику – он в ней не разбирался. Шмитту доверяли в вопросах фундаментальных, концептуальных; его ценили как эксперта-юриста; его блестящий дар публициста тоже был отмечен. Но стратегии и тактики реальной политики, учет фактических сил – это не было его стихией, а неспособность разбираться в людях, общая непрактичность были широко известны (даже в период подъема академической карьеры, у него не было своего дома)[928].

Благодаря своей известности Шмитт в начале 30-х гг. познакомился с Эрнстом Юнгером, с тех пор и до конца жизни они были весьма дружны, причем нельзя сказать, что теоретические взгляды их были очень близки, скорее даже наоборот: каждый вращался в идеологических сферах, которые подчас мало соприкасались. Эта дружба основывалась на взаимном интеллектуальном воздействии неординарных людей. Можно сказать вслед за биографом Шмитта, что в этих двух людях кристаллизовался консервативный «дух времени»[929]. Юнгер познакомил Шмитта с духовным лидером национал-большевизма Эрнстом Никишем, через Юнгера Шмитт сблизился и с другими кругами «консервативной революции», вошел в знаменитый кружок Ганса Церера «Действие» (Tat), в который был вхож Эрих Фрид – известный публицист и издатель журнала «Deutsches Volkstum», в котором Шмитт довольно часто публиковался. Идеологически в начале 30-х гг. Шмитт ближе всего был с Вильгельмом Штапелем – одним из самых сильных полемистов на правом крыле оппозиции[930]. Впрочем, тесные связи с деятелями «консервативной революции» не помешали Шмитту совершенно иначе, чем они, отреагировать на нацизм в 1933–1934 гг. Причастность Шмитта к нацизму является чисто внешней, он сам не приветствовал захват власти нацистами и никак этому не содействовал. С 1933 по 1936 г. Шмитт поступал как оппортунист, уступая обстоятельствам, с тем чтобы обстоятельства уступали ему. Шмитт, как и большинство членов его касты немецких профессоров, был очень скрупулезным в вопросах статуса, и ему чрезвычайно польстило, что 11 июля 1933 г. его возвели в ранг прусского государственного советника, как и крупного дирижера Вильгельма Фуртвёнглера и режиссера, актера Густава Грюндгенса[931]. В октябре того же года Шмитт получает место профессора кафедры юриспруденции в Берлинском университете. В этот момент совершенно неожиданно Шмитт становится антисемитом – ранее никаких высказываний на этот счет он не делал… Ясно, что этот антисемитизм имел оппортунистический характер[932]. Впоследствии возобновление академической репутации и влияния Шмитта после 1945 г. было сильно затруднено этим его небольшим периодом сближения с нацистами. Клеймо мыслителя правого толка так на нем и осталось до смерти, хотя его интеллект был значительно шире тех жутких упрощений, которые в высшей степени присущи нацистской идеологии.

Как политический мыслитель Шмитт пострадал более всех – Мартин Хайдеггер, Ханс Фрайер, Арнольд Гелен продолжали преподавать, Эрнст Юнгер не испытывал видимых утеснений. На Шмитте же было сосредоточено демонстративное общественное негодование как на бывшем нацисте[933].

Вероятно, принимая титулы от нацистов, Шмитт полагал, что удовлетворение его честолюбия никому вреда не принесет, хотя Юнгер в подобной ситуации отверг весьма почетное членство в Прусской академии изящных искусств. Карл Шмитт никогда сам не встречал Гитлера, сомнительно, что тот вообще знал о его существовании. Впрочем, Шмитт в 1936 г. оказался в немилости у новых хозяев из-за некоторых своих несвоевременных и резких высказываний. В тот год Шмитт подвергся столь решительным нападкам эсэсовской газеты «Черный корпус», что казалось ему не избежать репрессий. Благодаря высокому покровительству он лишился только университетской профессуры в Берлине, поскольку он был прусским государственным советником, а Геринг, как глава Пруссии, не мог допустить, чтобы в его епархии СС распоряжалась самостоятельно. Шмитту эсэсовцы припомнили и его католичество, и связи с партией Центра, и работу в поддержку Веймарской республики, и былую ставку на консерваторов, и то, что его работы после 1933 г. не были апологетикой режима, как единственно верного, а исследованием, что ценность порядка, государства и стабильность вообще в них все равно выше, чем ценности нацистского государства[934].

Российский биограф Шмитта А. Филиппов справедливо указывал, что, говоря о теоретическом наследии Шмитта, почти невозможно выбрать должную интонацию и самое взвешенное суждение может оказаться ложным. Его надо читать, отделяя теоретическое содержание как ценное и непреходящее от исторической материи и помня, что всякая актуализация применительно к текущей политике этой фантастической по богатству идей и продуктивности концепции должна сопровождаться размышлениями: если сам Шмитт промахнулся так сильно, то не учит ли это нас осторожности?[935]

Истоки мышления Шмитта находились в консервативном пафосе Жоржа де Местра, Эдмунда Берка и особенно Донозо Кортеса, теоретическим наследием этого испанского консерватора Шмитт занимался особенно интенсивно, посвятив этому много времени и по-настоящему увлекшись его магическими формулировками и весьма точными пророчествами. Такой выбор Шмитта не был случаен, ибо все названные мыслители были трезвыми критиками нравов нового времени, а не романтиками; в романтизме Шмитт и узрел корень зла. До Шмитта было довольно широко распространено суждение о неотъемлемой связи консерватизма и романтики. Шмитт же отказывал романтике вообще в каком-либо содержании, он относил ее к формальному признаку мышления. Свою первую получившую широкую известность работу «Политическая романтика» Шмитт и посвятил очищению консерватизма от романтики. В этой книге Шмитт полемизировал со знаменитой и признанной в ученом мире книгой Фридриха Мейнеке «Мировая буржуазия и национальное государство» (Weltbürgertum und Nationalstaat, 1907). Мейнеке видел в немецкой романтике корни немецкого государства, возводя его к Новалису, Фридриху Шлегелю, Адаму Мюллеру, братьям Герлахам, Йозефу Радовицу. Шмитт же доказывал, что если начинается революция, то романтика носит революционный характер, если же реакционная реставрация, то романтика становится реакционной, поэтому Шмитт считал романтику плоской позитивистской доктриной, которая свойственна в первую очередь современной буржуазии, перенявшей романтический субъективизм, а последний имеет тенденцию делать институты государства коррумпированными и приводит их к упадку. Таким образом, Шмитт во внешне чисто академической штудии косвенно нападал на немецкую буржуазию и ее институты. Диалектика суждений Шмитта постепенно подводила к главной цели его умозаключений – критике Веймарской республики, «системы».

Шмитт саркастически (и не без оснований) писал, ссылаясь на Донозо Кортеса, что либеральная буржуазия желает Бога, но он не должен становиться активным; она желает монарха, но он должен быть беспомощным; она требует свободы и равенства и, несмотря на это, стремится ограничить избирательные права имущими классами, чтобы обеспечить образованию и собственности необходимое влияние – как будто образование и собственность дают право угнетать бедных и необразованных людей; она упраздняет аристократию крови и допускает бесстыдное господство денежной аристократии, глупейшую и вульгарнейшую форму аристократии; она не желает ни суверенитета короля, ни суверенитета народа. Так чего же она, собственно, хочет?[936] Эту же тему Шмитт продолжал и со ссылкой на авторитетное мнение Лоренца фон Штейна в его «Истории социального движения во Франции», где подробно говорится о либералах: они желают монархии, то есть личной государственной власти, независимой воли и самостоятельного деяния, однако, они делают короля всего лишь исполнительным органом, а каждый его акт – зависимым от одобрения министерства. Они хотят короля, который стоит над партиями, который, следовательно, должен стоять и над народными представителями, и одновременно устанавливают, что король не должен делать ничего иного, кроме как осуществлять волю этого народного представительства; они провозглашают личность короля неприкосновенной и вместе с тем заставляют его приносить клятву на конституции, так что нарушение конституции возможно, но подвергнуть за него преследованию нельзя. «Никакому человеческому остроумию, – пишет Штейн, – не под силу разрешить это противоречие в понятиях»[937].

В своей работе «Духовно-историческое состояние современного парламентаризма» Шмитт таким образом представлял эволюцию современной западной демократии. Он писал, что обзор политических идей XIX в. можно свести к простой констатации: «победное шествие демократии». Ни одно государство западноевропейского культурного круга не смогло устоять перед распространением демократических идей и институтов. Прогресс был именно тождественен распространению демократии. Ранке называл идею народного суверенитета самой сильной идеей эпохи, а ее столкновение с монархическим принципом – ведущей тенденцией столетия. Это столкновение временно завершилось победой демократии[938]. С тридцатых годов XIX в. среди всех значительных людей Франции, которые обладали чувством духовной актуальности, все более распространялась вера в то, что неизбежная судьба Европы – демократизация. Пожалуй, лучше всех это почувствовал и высказал Алексис де Токвиль (он был охвачен аристократическим страхом перед обуржуазившимся человечеством). Эта идея овладела и Гизо, хотя ему был знаком страх перед демократическим хаосом. Жюль Мишле[939] был преисполнен энтузиазма и веры в демократию. Ренаном владело отвращение ученого и скепсис историка. Французские социалисты были убеждены в том, что являются истинными наследниками демократии.

Доказательством поразительной очевидности демократических идей является то, что и социализм, который выступил в качестве новой идеи в XIX в., решил связать себя с демократией. Между тем многие пытались создать коалицию между социализмом и монархией, поскольку либеральная буржуазия была общим противником консервативной монархии и пролетариата. Вместе с тем Шмитт отмечал, что в той мере, в какой демократия становилась действительностью, обнаруживалось, что она служит разным господам и отнюдь не имела содержательно однозначной цели. Когда исчез ее важнейший противник монархический принцип, сама она потеряла содержательную точность и разделила судьбу любого полемического понятия. Вначале она идентифицировалась с либерализмом, свободомыслием, затем с социализмом. Но успех Луи Наполеона показал, что она может быть и консервативной, и реакционной – это предсказывал Прудон[940]. Демократия может быть и милитаристской, и пацифистской, прогрессивной или реакционной, абсолютистской или либеральной, унификаторской или федералистской, причем по-разному в разные эпохи, не переставая быть при этом демократией. По мнению Шмитта, все дело в том, что существует известная последовательность организации демократической власти: парламент – это коллегия народа, а правительство – это коллегия парламента. Благодаря этому идея парламентаризма представляется чем-то демократическим по своей сути. Но вопреки тому, что идея парламентаризма возникла вместе с демократией, она не демократична по своей сути[941]… Идея современного парламентаризма, требование контроля и вера в общественное мнение и публичность возникли в процессе борьбы с тайной политикой абсолютных князей; чувство свободы и справедливости было возмущено практикой авторитарной власти, которая решала судьбу народа тайными постановлениями. В современном же парламенте публичность и дискуссии в реальной действительности парламента являются только пустой и ничтожной формальностью, поскольку решения принимаются в других местах. Поэтому парламент утратил свое духовно-историческое основание и смысл[942]. В работе «Духовно-историческое состояние современного парламентаризма» Шмитт прямо заявляет, что «вся парламентская система представляет собой всего лишь фасад, за которым кроется господство партий и экономических интересов»[943].

Уже ранние работы Шмитта были отражением двойственности его натуры – его мировоззрение трагично, пронизано чувством фундаментальной неуверенности в настоящем, враждебностью к модерну и Просвещению. В то же время он ищет нечто устойчивое в этом мире и находит – в праве. По той причине, что «право может исходить лишь от верховной власти, поэтому не право есть в государстве, а государство есть в праве». Таким образом обосновывается примат права. Напротив, шаткость государства, обусловленная борьбой партий, опасна для права. Борьба партий – это необходимый атрибут либерализма, но не демократии – власть народа может быть и не либеральной[944]. Поэтому он был так увлечен фашизмом, хотя практически ничего не знал о практике Муссолини. Однако он был зачарован «политикой большого стиля», энергетикой мифа, на которую фашизм притязал и которую Шмитт в нем охотно признавал. При этом ему была интересна сама идея, противоборство национального мифа и мифа интернационального, но идея не книжная, а ставшая политической реальностью. Как немецкий националист, недовольный международным порядком, он испытывал тяготение именно к национальному мифу.

Будучи сторонником национального мифа, противоречия между демократией и политическими партиями Шмитт решал в пользу партий. Шмитт, например, отвергал на этом основании либеральный взгляд на конституцию и парламент, доказывая их неэффективность и необходимость сильной исполнительной власти. Шмитт констатировал, что в новых политических условиях парламент утратил свою основную функцию, ибо вместо открытых парламентских дискуссий вопросы решают узкие партийные комитеты, которые сводят участие общества к пустой формальности. Основой шмиттовского анализа проблемы роли парламента стало отрицание традиционного либерального подхода к праву как способу регулирования социальных отношений, самостоятельной и неприкосновенной ценности и замена его чисто социологической трактовкой права, изображающей его исключительно как формально-юридический институт, являющийся лишь одним из инструментов поддержания социальной стабильности, который становится неэффективным в периоды смут и гражданской конфронтации[945]. В принципе шмиттовский подход к проблеме либерального парламентаризма наиболее последовательно развит в марксистской политической философии, представлявшей парламент как простую говорильню, прикрывающую истинную расстановку сил и истинные намерения правящих классов. У Шмитта эта критика носит просто более утонченный характер.

На первый взгляд кажется, что подобная критика парламентаризма в самом деле является адекватной, но это только на первый взгляд. Современная социология смогла объяснить диалектику взаимодействия политической партии и общества. Так, французский социолог Морис Дюверже разделял все партии на два типа – кадровые (демократические партии) и массовые (партии авторитарного типа). Последние стремятся к тотальному контролю над массами и стремятся к максимальной их мобилизации для достижения своих целей. Партии в принципе можно классифицировать на открытые, плюралистические, с гибкой структурой, партии демократического общества и унитарные, закрытые, жестко иерарархические партии тоталитарного общества. При таком подходе можно перейти ко второму этапу рассмотрения – этапу внутренней инфраструктуры партии, их устройства, механизма функционирования.

Обычно различают три составные части всякой партии: электорат, члены партии и участвующие в реализации властных функций (party in office). Каждый из этих слоев имеет собственные интересы и свою собственную стратегию политического поведения. Поэтому партия не может быть сведена к структуре пирамидального характера или наслоению концентрических кругов, а должна быть определена как гибкое сочетание, взаимодействие всех трех уровней, обеспечивающее связь общества (или по крайней мере его представительной части) и государства.

Вслед за М. Я. Острогорским современная социологическая теория указывает на существование трех типов конфликтов, возникающих на этой основе. Прежде всего – конфликт между обществом в целом и партией, представляющей частные интересы. Затем – противоречие между партийными массами и аппаратом партии, который монополизировал прессу партии, контролирует в целом политическую деятельность партии. Третья линия противоречий характеризует отношения внутри партийного аппарата – между теми, кто принимает участие во власти (в случае победы на выборах), и теми, кто остался вне участия в государстве. Отношения между этими двумя группами функционеров часто характеризуются значительным напряжением и конфликтами, связанными с ролью, которую играют те и другие, а также желанием изменить ее. Интенсивность конфликта определяется рядом факторов, среди которых существенное значение имеют тип партийной организации, жесткость ее идеологии, возможность приобретения власти в обществе, характер отношений, избранных к партийным массам. Разрешение же конфликта осуществляется гораздо эффективней в партиях с гибкими структурами и менее жесткими идеологическими императивами. В партиях тоталитарного типа такой конфликт, не исчезая вовсе, может быть на время приглушен, поскольку власть в одних руках[946].

В основе размышления Шмитта находилось убеждение, что либеральный парламентаризм препятствует развитию, расцвету государства, действенность, эффективность которого являлась для Шмитта главной ценностью. При этом абсолютно безразлично, будет ли государство монархической или какой-либо другой формы, Шмитту важно одно – либерализм не в состоянии разрешить проблемы современной демократии, им же и порожденной. Шмитту принадлежит заслуга ясного и точного теоретического разделения демократии и либерализма. Логика его при этом была следующая. Демократическое государство мыслимо и как нелиберальное, так уже было в античные времена, и наоборот, в Европе были либеральные государства, которые не были демократическими. Таким образом, получалось, что демократическое государство может преследовать меньшинства, а парламентское может править диктаторскими методами; цезаризм всегда имел демократическое происхождение, союз демократии и либерализма проистекает лишь из борьбы против монаршего абсолютизма, а идентичны они стали с введением всеобщего избирательного права. Между тем в центре внимания либерализма не народный суверенитет и равенство, а свобода личности. Поэтому с торжеством либерализма государство стало слугой общества, государство гарантирует свободу развития личности, в конституции утверждаются права человека и государства, парламент контролирует исполнительную власть, «государство превращается в общество»[947]. Вследствие этого государство утратило функциональность, нет определенной и признанной всеми цели, государство стало ареной борьбы различных политических группировок. По Шмитту, парламентаризм порочен не сам по себе, он стал таковым в «век масс». В ХХ в. парламент перестал быть местом, где видно политическое единство государства, ибо депутаты уже не являются свободными представителями народа, они представляют партии, от которых очень сильно зависят. Существует мнение, что в парламенте путем дискуссии выясняются наиболее приемлемые направления движения, но, полагал Шмитт, это ложь, так как все наиболее важные решения принимаются внутри партий, и депутаты в парламенте должны лишь их отстаивать. Поэтому парламентская работа – это пустой и ничтожный формализм[948]. Шмитт в книге «Духовно-историческое положение современного парламентаризма» смог последовательно и точно показать, что, во-первых, парламентаризм и демократия – это не одно и то же; во-вторых, демократия имеет предпосылкой однородность общества и ее воспроизводит; в-третьих, диктатура – это не обязательно антоним демократии. Эти положения в принципе нельзя оспорить. В критике приведенных позиций Шмитта возможен лишь один способ – движение не в сторону от рассматриваемых принципов, а, наоборот, к ним. Нужно, как рассуждал, к примеру, Раймон Арон, не говорить о том, как вообще возможен неолигархический режим (он, скорее всего, вообще невозможен), а о том, как олигархия использует свою власть, какую пользу приносит ее господство обществу, как оградить от олигархии общество, как повлиять позитивно на эту олигархию[949]. Но дух, стиль и многие исторические обстоятельства времени, в котором жил Шмитт, были принципиально против мифов демократии, и это исключало любые другие пути.

Каким же образом выявить народную волю, чтобы в соответствии с ней действовать, если парламент здесь ничем помочь не может? С этой целью Шмитт ввел в оборот «консервативной революции» важнейшее понятие – «аккламация» (принятие или отклонение какого-либо решения на основе положительной или отрицательной реакции народа, без голосования). По Шмитту, аккламация является основополагающим феноменом демократии, еще Руссо считал ее решающей в политике, не случайно политологи часто причисляют Руссо к прародителям тоталитаризма. Известно, сколь однозначной была аккламация в условиях сталинского, гитлеровского режима – никому и в голову не приходило в ней усомниться и глупо было бы пытаться путем демократических выборов выявить «истинное» положение вещей – ложной была сама действительность, а не только доктрины, поведение людей. На шмиттовские аргументы и здесь не было ответа. Ко всему прочему Шмитт считал, что прогрессирующее слияние государства и общества имеет далеко идущие последствия: «прежде нейтральные области – религия, культура, образование, экономика – перестали быть нейтральными в смысле государственном и политическом». Это и было «тотальное» государство[950].

В годы Веймарской республики паралич власти, явление совершенно неведомое и неожиданное для Германии, побудил многих немцев обратиться к поискам противоядия этому злу. Поэтому все идейные движения Веймарской республики примечательны своей склонностью к действиям, принятию решений. Понятие «решение» часто тогдашними теоретиками использовалось в латинской форме, отсюда и термин – «децизионизм». К. Шмитт был главным теоретиком и наиболее последовательным сторонником децизионизма, учения, в центре которого стояло не то, как принимаются политические решения, а то, что они вообще должны приниматься. Шмитт в принципе справедливо указывал, что любое притязание на принятие решения должно быть для анархиста злом, ибо правильное образуется само собой, если не нарушают имманентность жизни подобными притязаниями. Такая радикальная антитеза принуждает самого анархиста решительно принять решение против решения (Dezision); и у крупнейшего анархиста XIX в. Бакунина появляется странный парадокс: теоретически он должен был стать теологом антитеологического, а на практике – диктатором антидиктатуры[951].

Децизионизм был обращен против всякого действия и мышления, связанного с традицией, это кажется странным и противоречащим консервативной установке, но не нужно забывать, что мы имеем дело не с обычным, а с «революционным консерватизмом». В децизионизме превозносилась абсолютная самоценность решения и вместе с тем его необходимость. В отличие от римского права, где одна норма обосновывается другой, более высокой, у Шмитта значимость и важность решения вытекает из него самого, а не из юридических норм. Из-за подобной «самодостаточности» большим сторонником децизионизма был Гитлер. Ясно, что децизионизм был направлен против парламентаризма, против его неэффективности в отличие от эффективности и эффектности диктатуры. В условиях кризиса демократии в Веймарской республике особенно остро ощущалась необходимость личного политического решения, поэтому Шмитт поставил децизионизм в центр своей политической философии. «Из важнейших вещей, – писал Шмитт, – наиболее важной является не то, как принимаются решения, а то, что они вообще принимаются»[952]. Шмитт полагал, что тот, кто дискутирует, тот желает избежать решения. Буржуазия, которая всю свою активность направила на разговоры, не способна на крупные социальные столкновения, она до них не доросла. В качестве противоположности дискуссии в либеральном обществе Шмитт рассматривал решение в условиях диктатуры. Всякую политику, связанную с демократическими компромиссами и соглашениями, Шмитт отвергал. Его децизионизм и децизионизм «консервативной революции» в целом были первыми шагами к принципу фюрерства, в передаче всего, без остатка государственного суверенитета фюреру. Соответственно, Шмитт весьма высоко ценил политических деятелей, исповедовавших принципы децизионизма. Сравнивая Муссолини и Макиавелли, Шмитт писал, что как в XVI в., так и сейчас снова итальянец ясно высказал принцип политической действительности. В 1926 г., после неудачного покушения на Муссолини, Шмитт сказал, что, если бы случилось это убийство, оно было бы самым значительным мыслимым несчастьем в политической сфере[953]. Впрочем, и другие отклики единодушно свидетельствуют, что Муссолини в 20-е гг. был подлинным любимцем Европы.

При всей своей явной внешней склонности к радикальным самостоятельным решениям и признанию их самоценности, децизионизм, как выяснил известный немецкий философ и публицист Кристиан фон Кроков в своей монографии «Решение»[954], на самом деле имеет внутренний смысл, полярно противоположный названию. После изучения текстов К. Шмитта, Э. Юнгера, М. Хайдеггера Кроков пришел к выводу, что настоящей целью децизионизма является стремление избежать решения, переложив его на социальные движения.

Большим теоретическим достижением Шмитта является определение границ понятия политического; на его взгляд, существенной чертой всего политического является субстанциональное противостояние «друг – враг», и политика лишь тогда обретает смысл, когда твердо известен, определен объект вражды; с этим утверждением Шмитта трудно не согласиться. Вместе с тем Шмитт отмечал, что неспособность или нежелание к различению друга и врага – это симптом политического конца.

В своей наиболее нашумевшей книге «Понятие политического» Шмитт развил диалектическую систему умозаключений, приведшую к теоретической необходимости тоталитарного государства. «Понятие политического» начинается фразой: «Понятие государства имеет предпосылкой понятие политического», и достигает кульминации в следующем предложении: «Специфическое политическое различие, к которому восходят политические действия и мотивы, – это различие друга и врага». В наиболее общих чертах цепочка суждений профессора сводится к следующему. Шмитт полагал, что политическая сфера должна считаться строго автономной сферой жизни общества. В самом деле, замечал Шмитт, если искусство, мораль, религия в условиях либерального общества претендуют на самостоятельность и в каждой сфере имеют место оценочные суждения: в сфере морального – это различия доброго и злого, в экономике – выгодного и невыгодного, в эстетике – красивого и безобразного, то «тем интереснее, что как раз политическую сферу обкрадывают всячески, подчиняя требованиям морали, права, экономики», а между тем ясно, что для нее в наибольшей степени характерно противостояние «друг – враг». «Политическому врагу не нужно быть морально плохим, – писал Шмитт, – ему не нужно быть эстетически безобразным, он может не быть экономическим конкурентом, даже вероятно, что с ним будет выгодно вести дела»[955]. Война, по Шмитту, – это сфера, лежащая за пределами политического, она начинается тогда, когда враг уже определен. Это решение в отношении войны и есть самый важный акт в сфере политического; лишь тот народ располагает истинным политическим суверенитетом, который в состоянии самостоятельно решить, кто враг. Если какой-либо народ сам не определяет этого, то за него это делают другие, то есть он уже не имеет суверенитета.

Шмиттовское понятие политического, постулирующее неизбежность противостояния, вражды, было направлено и против войн, имеющих цель положить конец всем войнам. В такой войне одна часть человечества объявляет себя представителем всего человечества и объявляет врага не человеком. К последнему можно применить бесчеловечные методы. Как таковой, он должен быть полностью уничтожен. Эту линию Шмитт ассоциировал именно с «гуманным» Западом, объявившим однажды Германию врагом человечества[956].

Еще в начале 1930-х гг. немецкий социолог Лео Штраус (Strauß) справедливо критиковал Шмитта за то, что утверждение (Bejahung) политического – по сути это является утверждением гоббсовского «естественного состояния» войны всех против всех[957]. У Гоббса «естественное состояние» – это анархия, с которой и было призвано покончить государство. Штраус также весьма точно подметил, что признание автономии политического означает у Шмитта признание борьбы (войны) как таковой, совершенно безотносительно за что она ведется.

В «Политической теологии» Шмитт отмечал, что «Донозо Кортес презирал либералов, в то же время восхищаясь атеистическо-анархистским атеизмом, уважая его как смертельного врага». Иными словами, настоящая борьба возможна только между смертельными врагами, «нейтралы» при этом пренебрежительно отодвигались в сторону.

В высшей степени актуальной работа Шмитта «Понятие политического» стала на заключительной стадии Веймарской республики, его знаменитая антитеза «друг – враг» попала в руки тех, кто стремился разрушить ненавистную «систему» (Веймарскую республику). Известный левый интеллектуал, редактор «Weltbühne» Карл фон Оссицки писал, недоумевая по поводу ажиотажа вокруг скандальной книги Шмитта: «Так же, как некоторые примитивные народы воздают божеские почести слабоумным, так же немцы почитают политическое слабоумие и извлекают оттуда своих кумиров и вождей»[958]. В самом деле, внешне строгая и убедительная система умозаключений Шмитта должна быть подвергнута критике по той же ароновской схеме, которая упоминалась выше, – любую систему надо критиковать не извне, а изнутри, ибо, как указывал Кант, «нет правила, из которого можно было бы выводить разумное применение правил».

Поскольку суверенитет, мощь государства стоят в центре политических теоретизирований Шмитта, ясно, что он имел в виду государство тоталитарное, лишь такое государство может различать друга и врага. Нужно отдать должное Шмитту: его тоталитарное государство, безусловно, более соответствовало действительности массовой демократии ХХ в., чем авторитарному государству, в котором сохраняется определенный общественный плюрализм. Шмитт не верил, что в наш век разделение общества и государства еще возможно. Государство, по Шмитту, должно было заботиться о том, чтобы нация оставалась политически единой и не стала жертвой политического плюрализма. В «Понятии политического» Шмитт писал, что тот, кто дает себе труд исследовать государственно-правовую литературу, видит, что государство вмешивается повсюду, то как deus ex machina разрешая в процессе позитивного законодательства спор, который не смогли привести к очевидному решению юристы, то как доброе и милосердное государство доказывает свое превосходство над своими собственными законами; всегда одно и то же необъяснимое тождество[959]…

[924] Французский поэт (лауреат Нобелевской премии 1960 г.) Saint-John Perse (псевдоним составлен из имени апостола Иоанна и древнеримского поэта сатирика Персия). Настоящее имя поэта Алекс Леже (Leger, 1887–1975). Леже был одним из вдохновителей антинацистского Сопротивления. Воспевал мир природы, национальные традиции, общечеловеческие духовные ценности. В поэме «Анабасис» (1924) речь шла об исчерпанности западной цивилизации, разлагающейся подобно римской империи Нерона. В циклах стихов («Изгнание», 1942; «Ветры», 1946), поэмах («Ориентиры», 1957; «Птицы», 1963) на первом плане были патриотические идеи.

[925] Цит. по: Шерламова С. Философия жизни по Милану Кундере // Вопросы литературы. 1998. № 1. С. 257.

[927] См.: Шмитт К. Политическая теология. М., 2000. С. 281.

[928] Там же. С. 296.

[929] Noack P. Carl Schmitt. Eine Biographie. Berlin, 1993. S. 107.

[930] Ср.: Mohler A. Die konservative Revolution in Deutschland. Stuttgart, 1950. S. 410.

[931] См.: Noack P. Carl Schmitt. Berlin, 1993. S. 188.

[932] Шмитт К. Политическая теология. М., 2000. С. 307.

[933] Там же. С. 271.

[934] Шмитт К. Политическая теология. М., 2000. С. 273, 308.

[935] Там же. С. 274, 313.

[936] Шмитт К. Политическая теология. М., 2000. С. 89.

[937] Там же. С. 90.

[938] Шмитт К. Политическая теология. М., 2000. С. 165–166.

[939] Michelet (1798–1874), историк романтического направления. Сочинения: «История Франции» (до 1789), «История Французской революции».

[940] Шмитт К. Политическая теология. С. 168.

[941] Шмитт К. Политическая теология. С. 183.

[942] Там же. С. 214.

[943] Там же. С. 162.

[944] Там же. С. 282, 290.

[945] Острогорский М. Я. Демократия и политические партии. М., 1997. С. 21.

[946] Острогорский М. Я. Демократия и политические партии. М., 1997. С. 23–24.

[947] Sсhmitt C. Der Begriff der Politischen. München, 1928. S. 52

[948] Ср.: Schmitt C. Die geistesgeschichtliche Lage des heutigen Parlamentarismus. München, 1928. S. 63.

[949] Арон Р. Демократия и тоталитаризм. М., 1993. С. 109.

[950] Цит. по: Галкин А.А. Метаморфозы немецкой национальной идеи. В кн.: Семигин Г. Ю. (ред.) Национальная идея: история, идеология, миф. М., 2004. С. 122.

[951] Шмитт К. Политическая теология. С. 98.

[952] Цит. по: Petzold J. Konservative Theoretiker des deutschen Faschismus. S. 171.

[953] См.: Noack P. Carl Schmitt. S. 81–82.

[954] Krockow C. Die Entscheidung. Stuttgart, 1958.

[955] Schmitt C. Der Begriff der Politischen. S. 8–9.

[956] Шмитт К. Политическая теология. С. 293.

[957] Strauß L. Anmerkungen zu Carl Schmitt «Der Begriff der Politischen» // Archiv für Sozialwissenschaft und Sozialpolitik, 1932. H. 6. S. 747.

[958] Цит. по: Noack P. Carl Schmitt. S. 114.

[959] Шмитт К. Политическая теология. С. 60.