Катастрофа 1933 года. Немецкая история и приход нацистов к власти: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Марбургская речь Франца фон Папена 17 июня 1934 г. была своего рода сигналом о том, что границы терпения консервативного сектора уже достигнуты – Гитлер решил действовать. 30 июня 1934 г. во время отпуска верхушки СА Гитлер приказал убить мнимых «заговорщиков» – было застрелено СС и полицией по специальным проскрипционным спискам 150–200 человек, среди них было 50 крупных функционеров СА, включая и Рема. Когда соответствующее объявление было помещено в газетах, общественность с облегчением вздохнула, избавившись от самых радикальных террористов и садистов[1120]. Но и после 1934 г. вплоть до 1939 г. СА отличались, провокационными выходками, хулиганством, вызывающим поведением, но СА уже были под контролем СС и никакой свободы рук уже не имели. Концлагеря СА перешли СС.

Вероятно, в условиях стабильного политического и экономического развития склонность к стабильному государству, которое немцы ценили гораздо больше, чем демократию, никак не отразилось бы на истории страны или была каким-либо образом уравновешена, сбалансирована, стерта; в конце концов, что плохого в стабильном, соответствующем традиции государственном управлении, пользующемся поддержкой всего народа? Но суть проблемы как раз в том, что Ноябрьская революция с ее своеобразием, затем «карфагенский» Версальский мир, Великий кризис 1929 г. многократно мультиплицировали те особенности немецкой политической культуры, носителем которых была «консервативная революция» и которые при прочих равных условиях, может быть, никогда бы и не дали о себе знать, оставаясь духовным, интеллектуальным явлением, не отражавшимся прямо в политической сфере. Ведь основанная на той же политической культуре ФРГ обладает одной из самых стабильных демократий в Европе.

«Консервативная революция» высветила в необычном ракурсе проблему капитализма в Германии; у него оказалось очень много врагов, причем не обязательно враги эти были марксистами. Впрочем, критика либерализма у нацистов схожа с марксистской: экономический либерализм превратил все вещи в простые товары, сделал человеческие отношения неличностными, расколол общество на враждующие классы, основал чисто формальную демократию и пр. Нацисты восприняли как марксистскую критику капитализма, так и критику капитализма со стороны «консервативной революции»: крупные частные предприятия в нацистские времена хоть и становились еще крупнее, но свойственная либерализму свобода принятия решений у предпринимателей очень сузилась и геринговские четырехлетние планы очень мало отличались от советских пятилеток. Фриц Тиссен, который первоначально делал большие взносы в нацистскую кассу, в начале войны бежал из Германии и всем, кого встречал за рубежом, говорил: «Ну и дурак же я был!»[1121]

Антикапиталистическая, антилиберальная критика «консервативной революции» носила, однако, двойственный характер, так и не преодоленный нацистами. Это хорошо подметил Герберт Маркузе: «С одной стороны, они требовали жесткого, почти циничного реализма, с другой стороны, превозносили „идеальные ценности“ как конечный смысл жизни и призывали к спасению этого духа»[1122]. Эта двойственность уже в наши дни была радикально преодолена современными неоконсерваторами, которые провозгласили идеалы старого манчестерского либерализма собственными.

Трагизм Веймарской демократии состоял еще и в том, что поначалу никакой альтернативы буржуазной демократии и не было, она утвердилась беспрепятственно, а затем началось действие факторов, о которых уже говорилось: прямая демократия постоянно была нацелена против либеральной республики. Немецкий историк Отто Шюдденкопф следующим образом описал эту ситуацию: «Веймар (демократия. – О.П.) проиграл Москве (большевизм. – О.П.) и Потсдаму (консерватизм. – О.П.). Но Потсдам сам никогда бы не победил, он сам стал жертвой после 1933 г. Корни краха „консервативной революции“ кроются в рассматриваемой эпохе: демократия и тоталитарные силы оказались могущественней, чем представления об элите»[1123]. Подобное роковое развитие имело место и в России после Октябрьской революции. Германия и Россия чем-то схожи в своей межвоенной истории. То, чем были для большевизма и сталинизма российская революционная традиция, российский нигилизм и западный марксизм, тем же в Германии для национал-социализма были мифы «консервативной революции». Напрасно критики усердствуют в разоблачениях марксизма или русской авторитарной традиции, стремясь поразить большевизм, их критические стрелы бьют мимо цели так же, как и стрелы критиков «консервативной революции», стремящихся таким образом изобличить национал-социализм. И нацизм, и сталинизм не могут быть сведены к отдельным компонентам этих феноменов, нацизм и сталинизм могли появиться лишь в тех условиях, в которых они появились, но они могли и не появиться, ведь каждая политическая культура значительно шире, чем то, во что она выливается. От чего же это зависит? Ответу на этот вопрос посвящены последующие разделы.

6.2. Политическая ситуация в заключительной фазе Веймарской республики

Развитие событий до отставки Брюнинга

Ради ответа на вопрос, почему пала Веймарская республика, написаны горы книг, но вопрос этот продолжает оставаться открытым, поскольку 12 лет нацистской диктатуры совершенно выпадают из логически довольно последовательной немецкой традиции. Действительно, безумный сонм нацистских идеологов и политиков, совершенно предавших (как выяснилось впоследствии) забвению все человеческое, христианское, обуянных демоническим стремлением к власти, расовому господству, геноциду, никак не вписывается не только в немецкую, но и в европейскую традицию, они никак не могли быть идентичны немецкому народу, его истории, немецкой культуре. С такой же категоричностью то же самое следует сказать и о сталинизме, хотя ныне и принято говорить об архаической российской традиции авторитаризма, подготовившей почву для диктатуры, но Сталину для того, чтобы ликвидировать мифы демократии, которые только начали утверждаться в России, пришлось убить столько народу, сколько ни один тиран в человеческой истории не убивал. В самой природе тоталитарных систем есть нечто искусственное, манипулируемое, поэтому их нельзя смешивать с другими условиями существования власти. Между тем в отечественной историографии нацизма, фашизма, с этими терминами обращались абсолютно неразборчиво, долгое время считалось, что «фашизм» в Германии начался с правительства Брюнинга, однако это нелепо. Поэтому автор и решил обратиться более детально к расстановке политических сил на заключительной стадии Веймарской республики. Политическую историю взятия власти нацистами обычно описывают как цепочку интриг и преступлений и обычно получается, что вождь ослабленной и переживающей тяжелый кризис НСДАП Адольф Гитлер был «приведен к власти» благодаря вероломству Папена, ради выгоды аграриев, из-за вмешательства магнатов тяжелой промышленности и т. д. Но если присмотреться детально, то получается несколько иная картина.

Ответ на вопрос о причинах прихода нацистов к власти следует искать в непосредственной экономической и политической ситуации, сложившейся в Германии после Великого кризиса 1929 г., когда началось возвышение национал-социализма. Жорж Сорель в начале ХХ в. пророчески смоделировал ситуацию 1929 г., почти детально предсказав фашистскую, нацистскую политику: «Маркс, кажется, никогда не ставил вопрос о том, что произойдет в случае разрушения экономики. Дело может дойти до революции, которая в качестве идеала будет иметь возвращение старого или социальную консервацию. Сегодня мы видим, что такое возможно: сторонники Жореса, клерикалы, демократы перенесли свой идеал будущего в средневековье. Они хотят, чтобы конкурентная борьба ослабла, богатство было ограничено, как и воспроизводство потребностей»[1124]. В самом деле, социально-экономический и политический кризис после 1929 г. привел немецкое общество в состояние, близкое революции.

Это состояние ясно обозначилось к моменту начала нового круга дискуссии по репарациям. План Юнга имел все шансы пройти в рейхстаге и прошел в конце концов, но шовинистическое и реакционное правое крыло рейхстага решило провести референдум против принятия плана Юнга. В период подготовки к референдуму Альфред Гугенберг сделал шаг, имевший ужасные последствия: в качестве агитатора против плана Юнга он привлек Адольфа Гитлера, который в это время вел жизнь обычного, может быть, несколько экзальтированного, баварского политика, известного только у себя на юге, и не имел каких-либо многообещающих перспектив в политической карьере.

В принципе оппозиция плану Юнга была нормальным явлением, но то, с какой демагогической энергией «Имперский комитет по немецкой народной инициативе», в котором сотрудничали Гугенберг и Гитлер, проводил эту оппозицию, сильно помогало НСДАП расширять число своих сторонников[1125]. НСДАП была небольшой сектой, имевшей по результатам выборов 1928 г. 12 мандатов в рейхстаге, приличные политики обходили их стороной, не желая иметь ничего общего с нацистами, сам Гугенберг долгое время держал нацистов на определенной дистанции. Гугенберг с аристократическим высокомерием барина полагал, что сможет объездить плебейскую вольницу нацистов, использовать их в собственных политических целях, на деле же получилось наоборот… Известно, что сам Гугенберг первоначально был крайне озабочен вопросами целесообразности сотрудничества с Гитлером. Но его ближайший помощник, имя которого ныне помнят только немецкие специалисты по истории парламентаризма, доктор Рейнхольд Кваатц (Quaatz, 1876–1952) склонялся к необходимости такого сотрудничества. Гугеберг ценил его как финансового и экономического эксперта и принял эту рекомендацию[1126].

Колоссальные агитационные возможности концерна прессы Гугенберга, его обширные связи в столице рейха – все оказалось в распоряжении Гитлера. Благодаря Гугенбергу Гитлер стал фигурой общенациональной политики, известной всей стране. С этой недооценки персоны Гитлера и началась его блестящая политическая карьера, впрочем, известный немецкий историк Карл Дитрих Брахер считал, что «вся история национал-социализма – это история его недооценки»[1127]. На что американский историк Фриц Штерн подал остроумную реплику, что немцы не столько недооценили Гитлера, сколько вообще его неправильно оценили[1128].

Старая русская пословица гласит: «Пришла беда – отворяй ворота». Вторым событием, обусловившим подъем нацизма, была «черная пятница» на Уолл-Стрит 24 октября 1929 г., этот экономический кризис из всех европейских стран больше всего коснулся Германии. Число безработных быстро перешагнуло миллионную границу и продолжало расти, эти люди и сделались главными выборщиками Гитлера. Два эти события сделали Гитлера заглавной фигурой «национальной» оппозиции Веймарской республике[1129]. Получив поддержку респектабельной правой, Гитлер начал действовать решительно, последовательно, динамично, памятуя об опыте 1923 г., когда правые монархические и консервативные союзники подвели его под монастырь. У нас нет возможности рассматривать отдельно персону Гитлера и его роль в запутанных политических интригах начала 30-х годов, да и крайне самонадеянно было бы считать, что в этой области можно сказать что-то принципиально новое после работ Феста, Мазера, Домаруса, Буллока, Ширера, Ирвинга, Гейдена, Раушнинга. Можно определенно сказать, что Гитлер обладал абсолютным инстинктом власти и абсолютно непререкаемым авторитетом, который он мог распространить далеко за пределы НСДАП. Столь же очевидно, что национал-социализм совершенно немыслим без персоны Гитлера. Ему обеспечили успех, во-первых, утонченная, доведенная до совершенства техника пропаганды, в которой было учтено все; во-вторых, потребность немцев в национальной и государственной идентичности – здесь Гитлером на 100 % были использованы все мотивы: Версаль, республика, навязанная врагами, неэффективная партийная демократия, национальный травматический синдром, миф расы; в-третьих, катастрофическая ситуация в социальной сфере после 1929 г. Гитлер сделал ставку на те слои, которым грозила опасность. В этом секрет его успеха.

Впрочем, первая проба сил «национальной оппозиции» во главе с Гугенбергом, Зельдте и Гитлером во время всенародного голосования по плану Юнга завершилась неудачей. Референдум должен был 1) утвердить, что определение виновников войны Версальским договором противоречит исторической правде; 2) поддержать требование устранить ст. 231 Версальского договора о признании Германии виновной за войну; 3) запретить осуществление плана Юнга; 4) потребовать осудить на каторгу до двух лет канцлера, министра иностранных дел, участников переговоров[1130]. 22 декабря 1929 г. за проведение референдума проголосовало 5,8 млн человек (по конституции для принятия решения об открытии референдума требовалось 21 млн голосов). Это была вторая попытка проведения референдума за всю историю Веймарской республики, а впервые референдум был проведен в 1925 г., когда состоялась первая и последняя совместная акция коммунистов и социал-демократов: в 1925 г. они организовали референдум по поводу безвозмездной конфискации имущества бывших владетельных князей, который принес им 15 млн голосов, которых, впрочем, также не хватило для положительного ответа на поставленный в процессе проведения всенародного голосования вопрос. После 1928 г., когда Коминтерн принял на VI Конгрессе совершенно немыслимую формулировку о «социал-фашистах», социал-демократов провозгласили главными врагами рабочего класса, сотрудничество КПГ и СДПГ уже было невозможно. Тельман в 1932 г. заявил: «Вы думаете, что мы вместе с правлением СДПГ будем защищать проклятый буржуазный порядок?»[1131] В принципе этот союз мог спасти Веймарскую республику, но только в принципе, поскольку на деле такой союз был не представим и неосуществим, ибо коммунисты, как некогда сформулировал один из лидеров социал-демократов Вилли Брандт, стремились не к союзу, а к тому, чтобы эксплуатировать мнимые союзы с целью установления собственного партийного господства. На упомянутом Конгрессе Коминтерна Коммунистической партией (летом 1928 г.) было провозглашено завершение временной частичной стабилизации капитализма, что для немецкой буржуазной прессы послужило причиной для смеха, как оказалось осенью 1929 г. – совершенно беспричинного… КПГ подтвердила, что является воплощением учения о всеобщем кризисе капитализма и она имела право утверждать, что, когда 24 октября 1929 г. на Уолл-стрит произошло беспрецедентное падение курсов и начался тяжелейший кризис, ее учение правильно.

Кризис разрастался с чудовищной быстротой и участники Большой коалиции никак не могли договориться о том, должно ли основное бремя кризиса лечь на загнанных в угол большими расходами на заработную плату и накладными расходами предпринимателей, чья конкурентоспособность на мировом рынке и так была ослаблена, или на рабочих и их семьи, которые еле-еле сводили концы с концами. В результате правительство Мюллера пало 27 марта 1930 г. и канцлером стал Герман Брюнинг 30 марта 1930 г. Коммунисты стали твердить о фашистах у власти[1132]… На самом деле же Брюнинг был католиком, членом партии Центра. Брюнинг был на фронте, служил лейтенантом пулеметной роты, заслужил Железный крест первой степени. Правительство Брюнинга не имело большинства в рейхстаге: социал-демократы и оппозиция слева и справа имели большинство в 300 голосов. Брюнинг опирался исключительно на личную поддержку президента Гинденбурга, доверием которого он очень дорожил. Вопрос личного доверия рейхспрезидента был архиважным, как мы увидим ниже. Близкий к президенту генерал Грёнер передавал, что между президентом Гинденбургом и канцлером Брюнингом не существовало хороших отношений, причиной чего была сдержанная манера поведения Брюнинга, а также то, что он был католиком[1133]. Брюнинг, доктор юриспруденции, активист католического профсоюзного движения, был убежденным демократом, сторонником республики. После сентябрьской (1930) победы нацистов на выборах в рейхстаг, когда НСДАП взлетела с 12 до 107 мест в рейхстаге (такого не удавалось ни одной немецкой партии в ХХ в.), Брюнинг сделался сторонником концепции, что парламентаризм можно сохранить, прибегая к внепарламентским инструментам. Самым важным из последних была знаменитая статья 48 Конституции Веймарской республики, предоставлявшая президенту право вводить в действие законы помимо парламента и дававшая ему чрезвычайные полномочия в случае возникновения кризисной для республики ситуации. Благодаря политике толерантности по отношению к кабинету Брюнинга со стороны СДПГ и личной поддержке Гинденбурга Брюнинг в общей сложности продержался у власти 789 дней (больше у власти в период Веймарской республики находился лишь Вильгельм Маркс, также деятель католического Центра). Главной задачей Брюнинга было смягчить, насколько это возможно, последствия кризиса 1929 г., чтобы содействовать таким образом стабилизации политической ситуации. И сделал он немало: не стремясь к сбалансированному бюджету (это было бы утопией в тогдашней ситуации), он увеличил пособия по безработице на 6,5 %, сократил жалования и пенсии государственным служащим, сократил дотации землям и общинам, несмотря на сопротивление, сохранил налог на холостых, увеличил помощь ремесленникам, крестьянам. Французский посол Франсуа-Понсе писал осенью 1932 г.: «Канцлер сознательно обратился к дефляции. Он урезает оклады, пенсии, чем вызывает неудовлетворение рабочих, служащих, пенсионеров. Он ввел контроль за ценами, который раздражает крестьян, контроль за банками, который злит финансистов, он ненавистен промышленности, так как потребовал снижения цен на сырье, установленных картелями. Все его ненавидят, даже социал-демократы не скрывают, что держатся за него исключительно по причине того, что боятся худшего. Брюнинг в ответ на все это говорит, что все эти меры будут оценены в будущем»[1134]. Но Брюнинг ошибся, переоценив силу логики и разума в политике. Но и ситуация складывалась – мрачнее некуда: к 1932 г. число безработных поднялось почти до 6 млн, в финансовых учреждениях царили панические настроения. 21 июля 1932 г. впервые в европейской истории обанкротился крупный банк – Дармштадский национальный, все были в шоке[1135]. Несмотря на то что президент США Гувер 30 июня 1931 г. объявил годичный мораторий по платежам, репарации больше не возобновлялись, но это ничего не изменило и ничуть не умерило пыл нацистов, до крайности злоупотреблявших ксенофобией. Ко всему прочему разгорелась настоящая красно-коричневая война: только в 1931 г. было убито 200 человек и 15 тыс. ранено[1136]. Поставленные перед выбором между Москвой и Гитлером, немцы, разумеется, склонялись ко второму варианту. Но этот выбор был чисто теоретическим: гражданская война просто непредставима в Германии. В январе 1932 г. министр рейхсвера генерал Грёнер в чисто прусском стиле заявил: «Гражданской войны не будет ни при каких обстоятельствах. Тот, кто посмеет поднять голову, будет уничтожен на месте, кто бы он ни был»[1137]. Нет никаких оснований ему не верить.

Повседневную жизнь в Германии в эти дни определяли апатия, равнодушие, голод (прежде всего у детей), нищенство, воровство, грабежи, разгул фальшивомонетчиков, рост самоубийств (если в Англии в 1932 г. было 85 самоубийств на миллион населения, в США – 133, во Франции – 155, то в Германии их было 260)[1138]. Не случайно главным лозунгом нацистов на выборах был лозунг: «Национал-социализм – это противоположное тому, что есть».

Правые и левые радикалы считали своей главной задачей свержение правительства Брюнинга, который держался исключительно поддержкой президента. Правым Брюнинг не нравился еще и потому, что был почти пацифистом – на Женевской конференции 1932 г. он высказывался за разоружение. Голо Манн полагал, что Брюнинг представлял собой исключительно уникальное для Германии и Европы явление. Он был политиком, который не представлял определенного класса, группы, каких-либо материальных интересов и исходил исключительно из любви к родине, самодисциплины и веры в добродетели самоотверженности[1139]. СДПГ, профсоюзы терпели Брюнинга, справедливо опасаясь, как уже говорилось, что может быть и хуже. С одной стороны, это был верный курс, а с другой стороны, он имел следствием совершенное исключение рейхстага из политики и слияние законодательной и исполнительной власти. Теперь престарелый маршал Первой мировой войны, президент Пауль фон Гинденбург остался единственной (и как позже выяснилось, не надежной) опорой республики.

Нацисты, имевшие 37 % голосов избирателей на выборах в июле 1932 г. (230 мандатов против 133 у СДПГ) не располагали большинством в рейхстаге, поэтому простой парламентский путь к власти им был заказан. Нужно было действовать через президента, но как? Гинденбург был известен своим отрицательным отношением к нацизму, президент был одним из немногих людей, на которых абсолютно не действовало риторическое искусство Гитлера. Гитлер, со своей стороны, не оставался в долгу, ничуть не испытывая респекта перед фельдмаршалом в своей пропаганде. В 1932 г. после летних выборов президент заявил, что у него нет намерений передавать Германию «как подопытного кролика» Гитлеру[1140]. Общепринятая в отечественной историографии точка зрения на Гинденбурга как на слабоумного милитариста, который спал и видел, как бы добить республику, – это не что иное, как стремление выдать желаемое за действительное. Бесспорно, Гинденбург не был пацифистом (как его брат Бернгардт – романтический поэт), это было бы странно при его блестящей военной карьере, но война закончилась для него в 1918 г., и все, что можно было сделать в его положении для помощи министру иностранных дел Густаву Штреземану, он честно сделал. Правил Гинденбург с 1925 до 1930/31 г., опираясь исключительно на большинство в рейхстаге, его подписи стояли под Локарнским договором и документом о вступлении Германии в Лигу Наций. В 1925 г. при проведении референдума о безвозмездной конфискации имуществ бывших владетельных князей он, как и полагается верховному арбитру нации, воздержался от высказывания какой-либо точки зрения. Все прорицания в 1925 г., когда он был избран президентом, что в Германии сразу же воцарится военная диктатура, оказались спекуляциями. НННП вскоре от него отвернулась, нацисты подвергли критике.

Между тем президентские полномочия Гинденбурга истекали в 1932 г. Статья 43 Конституции гласила, что президентские полномочия длятся 7 лет, продление их недопустимо, но переизбрать 84-летнего человека на новые 7 лет – это нонсенс, и поэтому Брюнинг предложил продлить срок его полномочий, что было против Конституции, но зато соответствовало здравому рассудку, ведь сумятица, вызванная кризисом 1929 г., не могла длиться вечно. Центр, СДПГ, НДП были согласны, но в рейхстаге уперся Гугенберг, который поставил условие – отставка Брюнинга и формирование правительства «национальной оппозиции»[1141], оформившейся 11 октября 1931 г. в «Гарцбургский фронт», в который вошли НННП, «Стальной шлем», НСДАП. К отставке Брюнинга в рейхстаге не были готовы, поэтому были назначены президентские выборы.

Месяц спустя после образования «Гарцбургского фронта» 15 ноября 1931 г. были опубликованы случайно попавшие в руки гессенской полиции так называемые «Боксгеймские документы». В них речь шла о том, как нацисты будут использовать власть, когда ее получат: смертная казнь за любое противодействие, унификация, запрет на частное получение доходов, установление контроля за прессой, конфискация сельхозпродуктов[1142]. «В народе с развитым чувством справедливости, – писал маститый немецкий историк Эрих Эйк, – эти документы вызвали бы вопль ужаса и все бы отвернулись от этих апостолов жестокого насилия, но в Германии ничего подобного не произошло»[1143]. Надо ли говорить, что эти разоблачения не повлияли ни на «Гарцбургский фронт», ни на Гугенберга. Лидеры «Гарцбургского фронта» даже возмущались, когда специальным президентским указом СА и СС были запрещены; закон был вызван тем, что террористическая активность военизированных формирований нацистов создала невыносимую обстановку: на население, власти оказывалось сильнейшее давление, уличные бои нацистов с коммунистами, убийства стали обыкновенным делом.

В первом туре президентских выборов 13 марта 1932 г. Гинденбург не добрал до необходимого всего 0,4 % голосов, во втором туре он победил: Гинденбург – 53 %, Гитлер – 36, 8 %, Тельман – 10,2 %. В значительной мере своей победой Гинденбург был обязан поддержке Брюнинга, социал-демократов, озабоченных возможностью избрания Гитлера. И вот в благодарность за поддержку автор легенды об «ударе ножом в спину» сам нанес этот самый удар Брюнингу и социал-демократам: когда канцлер 20 мая 1932 г. в соответствии с обычаем после победы Гинденбурга на выборах предложил ему отставку, тот неожиданно ее принял, следуя рекомендациям своей камарильи. С другой стороны, следует признать, что положение в стране было ужасным: 30,8 % безработных почти 7 млн немцев не знали, куда себя деть, в сельском хозяйстве положение, близкое к катастрофе; нужен был виновник, «крайний», этим «крайним» и стал Брюнинг. Не в последнюю очередь имело значение, что Гинденбург злился на канцлера за то, что тот сделал на выборах 1932 г. его (Гинденбурга) кандидатом красных и католиков, что вызвало некоторое отчуждение правых. Именно поэтому президент, стремясь компенсировать этот маневр, настаивал на смене курса вправо, чему противодействовал Брюнинг. Еще одной существенной причиной был запрет СА, доказавший беспристрастность Брюнинга, ибо запрет на СКФ действовал еще с 1929 г. Но Гинденбург не был убежден, что нацистов можно приравнять с коммунистами, поскольку они все же совершенно по-разному относились к национальной идее, к военной службе. Гинденбург считал этот запрет слишком жестокой мерой в том числе и потому, что военизированные формирования других партий не были запрещены[1144].

Наиболее же существенное обвинение Гинденбурга в адрес Брюнинга состояло в том, что Брюнинг осуществлял политику «аграрного большевизма», в таком виде камарилья Гинденбурга, связанная с прусскими юнкерами, представила президенту планы Брюнинга, еще не одобренные правительством, по разделу и модернизации восточно-эльбских юнкерских поместий, неэффективных и погрязших в долгах, а также переселение на эти земли мелких крестьян и сельскохозяйственных рабочих. Между тем прусский чиновник Шланге-Шёнинген предупреждал Гинденбурга в мае 1932 г.: «Внутренняя колонизация – это один из выходов, шанс оздоровления нации. Если часть латифундистов этого не понимает, они могут поплатиться всем»[1145]. Но престарелый президент уже не был способен к адекватному анализу и легко поддался давлению аграриев – он и сам был владельцем поместья. Брюнинга же можно упрекнуть лишь в том, что он не боролся и ушел в отставку еще до того, как получил вотум недоверия.

Развитие событий после отставки Брюнинга

Оба последних канцлера Веймарской республики – Франц фон Папен (с 1 июня 1932 г., пробыл канцлером 170 дней) и Курт фон Шлейхер (с 4 декабря 1932 г., пробыл канцлером 55 дней) были из близкого окружения Гинденбурга. Оба не имели и признаков влияния на парламент, впрочем, это уже и не нужно было… Поначалу главным закулисным интриганом, предпочитавшим действовать втуне, был Шлейхер. Немецкий историк Фридрих Мейнеке отмечал, что Шлейхер был особым типом офицера-генштабиста, который не удовлетворялся тем, чтобы выполнять свои прямые обязанности, а пытался влиять на политику своими советами. Образ действий Шлейхера напоминал тайного советника Фрица фон Хольштейна, закулисного дипломата, действовавшего тайно при канцлере Бюлове. Как политический деятель он мыслил по маккиавелистски, стремясь не принимать во внимание моральные соображения, а полагаться исключительно на знание игры политических сил. При этом Шлейхер вполне осознавал вредоносность нацизма и не собирался играть на их приход к власти. Он просто хотел использовать нацистов в своих целях[1146].

Собственно, именно с подачи Шлейхера Гинденбург назначил канцлером кавалерийского генерала и никому дотоле неизвестного депутата партии Центра Папена, к которому Гинденбург испытывал симпатию как к бравому фронтовику, солдату. Назначение Папена вызвало фурор – никто не воспринимал его серьезно, это был поверхностный, тщеславный офицер, к тому же неудачник, из последних сил пыжившийся, чтобы выдать себя за важную персону. Английский посол в Берлине весьма категорически высказался о Папене: «…утверждения и образ мышления вызывают недоумение и удивление, как могло случиться, что судьба этой огромной страны даже на небольшое время была вручена этому легкомысленному человеку»[1147]. «Если король Пруссии, – писал Э. Эйк, цитируя прусского демократа XIX в. Ф. Циглера, – прикажет офицеру прусской гвардии дирижировать оркестром, он это сделает, даже если ни разу не держал дирижерской палочки». Но прусский король таких приказов не отдавал, зато прусский генерал-фельдмаршал Гинденбург поручил прусскому офицеру дирижировать не оркестром, а руководить целым государством[1148]. По политическим убеждениям Папен был сторонником сословно-авторитарного государства и общества, реставрации монархии; рейхстаг, на его взгляд, должен быть лишен законодательных полномочий, должны быть созданы верхняя и нижняя палаты, канцлер, как и в бисмарковские времена, должен быть независим от парламента[1149].

В момент назначения Папена план главного закулисного дирижера Шлейхера сводился к следующему. Папен как член партии Центра при помощи этой партии обеспечит прочные позиции правительства в рейхстаге, что поможет реализовать туманную идею Шлейхера о привлечении к власти нацистов посредством передачи им части ответственности, от чего упорно отказывался Гинденбург. Сам Гитлер и не думал вступать в правительство Папена[1150]. Но с самого начала этот план дал трещину, так как партия Центра отказалась признать Папена канцлером в отместку за небрежное отношение к Брюнингу[1151]. Папен все же стал канцлером, а Шлейхер в его кабинете – министром рейхсвера, надеясь, что будет управлять кабинетом по собственной прихоти, но его ожидало разочарование. Папен не стал марионеткой, а стремился сыграть собственную роль. Английский посол Гораций Рэмболд писал 14 июня 1932 г.: «Внимательный наблюдатель заметит, что нынешнее правительство – это правительство взаимного обмана. Г-н Папен думает, что он обманет Гитлера и Шлейхера, Шлейхер думает, что обманет Гитлера, а Гитлер, со своей стороны, думает, что обманет их обоих»[1152].

Перед правительством Папена сразу встал вопрос: на кого опереться? В рейхстаге у Папена не было никакой поддержки, однажды при голосовании правительство имело 42 голоса против 512, как писал Йоахим Фест, такого в парламентской истории Германии еще не было[1153]. Править, опираясь исключительно на ст. 48, Гинденбург не позволил бы, ведь Конституцию никто не отменял. Нужно было обеспечить поддержку хотя бы НННП и НСДАП, с этой целью правительство Папена приняло два важных решения – отменило запрет СА и СС 16 июня, распустило рейхстаг, объявило о досрочных выборах в рейхстаг. Обрадованные уступкой нацисты стали требовать для СА разрешения носить оружие[1154], правда, безуспешно.

Сами по себе эти решения были демократическими. Рейхстаг, избранный в сентябре 1930 г., не выражал волю народа. Но большая демократичность в тот момент выражала и больший радикализм и с этой точки зрения постановления оказались не в пользу демократии. Подобный парадокс наблюдался и в момент свержения правительства Брауна в Пруссии – на место Брауна был назначен рейхскомиссар в лице канцлера Папена[1155]. Еще до выборов в рейхстаг Папен, для того чтобы потрафить «Гарцбургскому фронту», совершил очень серьезный шаг по пути разрушения Веймарской республики – 20 июля 1932 г. он распустил прусское земельное правительство во главе с Отто Брауном и сам стал главой исполнительной власти в Пруссии, возродив бисмарковскую традицию, когда канцлер германского рейха был одновременно прусским министр-президентом (правда, Папен стал не министр президентом, а имперским комиссаром Пруссии). Суть дела заключается в том, что социал-демократы с удивительной стабильностью пребывавшие у власти в Пруссии весь период Веймарской республики (Брауна даже называли в шутку прусским королем), 24 апреля 1932 г. на земельных выборах потеряли большинство в ландтаге (даже вместе с коммунистами они получили всего 34,5 % голосов[1156]), но большинства не имел никто, поэтому Браун продолжал оставаться у власти, такая ситуация наблюдалась и в других землях. Правительство Брауна после поражения на выборах 24 апреля сохранило лишь административные права, и то лишь по той причине, что старый ландтаг в последний момент предпринял сомнительные изменения регламента. Но его смещение обосновывалось не этим, а нарушениями общественного порядка, с которыми правительство Брауна, якобы, не могло справиться. При этом кровавые события в Альтоне были вызваны имперским правительством, разрешившим марш СА в коричневой униформе по враждебно настроенным кварталам. Подлинной причиной смещения Брауна была антипатия правых к «красному царю Брауну».

Гинденбург подписал чрезвычайный закон о роспуске правительства Брауна. Социал-демократическое правительство Пруссии имело полное моральное право оказать сопротивление, но ограничилось заявлением, что подчиняется насилию. Сразу после 20 июля все республиканцы в прусском государственном аппарате – оберпрезиденты, регирунгспрезиденты, ландраты были уволены и заменены правыми.

Выборы в рейхстаг 31 июля, последовавшие через 11 дней после разгона прусского правительства, создали в Германии ситуацию, беспрецедентную в современном большом государстве. Нацисты добились на этих выборах беспримерного триумфа – они удвоили количество своих мандатов, получили 14 миллионов голосов и 230 мандатов (Геринг стал председателем рейхстага). За такой победой должно было последовать участие в правительстве, но не последовало… Но и коммунисты могли не без основания утверждать, что одержали крупную победу: 5,3 миллиона голосов и 89 мандатов. По словам Эрнста Нольте КПГ гордилась тем, что была партией рабочего класса, но так ли это было на самом деле? К примеру, в избирательном округе Хемниц-Цвиккау, старейшей рабочей цитадели, нацисты получили 550 тысяч голосов, СДПГ – 260 тысяч, КПГ – 230 тысяч, а остальные партии не дотянули и до 80 тысяч[1157].

[1120] Petter W. SA und SS als Instrumente nationalsozialistischer Herrschaft. In: Bracher K. D., Funke M., Jacobsen H.-A. (Hg) Deutschland 1933–1945. Neue Studien zur nationalsozialistischen Herrschaft. Bonner Schriften zur Politik und Zeitgeschichte, Bd. 23, Düsseldorf, 1992. S. 83.

[1121] Ширер У. Взлет и падение третьего рейха. М., 1991. Т. I. С. 301.

[1122] Цит. по: Greiffenhagen M. Das Dilemma des Konservatismus. S. 63.

[1123] Schüddenkopf O. Linke Leute von rechts. Stuttgart, 1960. S. 11.

[1124] Цит. по: Neurohr J. Der Mythos vom Dritten Reich. S. 116.

[1125] Нольте Э. Европейская гражданская война. Национал-социализм и большевизм. М., 2003. С. 149.

[1126] Weiß H., Hoser P. (Hg) Die Deutschnationalen und die Zerstӧrung der Weimarer Republik. Aus dem Tagebuch von Reinhold Quaatz, 1928–1933. München, 1989. S. 157.

[1127] Bracher K.-D. Die deutsche Diktatur. Kӧln, 1970. S. 50.

[1128] Stern F. Der Traum von Frieden… S. 139.

[1129] Fest J. Das Gesicht des Dritten Reiches. München, 1963. S. 56–57.

[1130] Eyck E. Geschichte der Weimarer Republik. Zürich, 1957. Bd 2. S. 280–281.

[1131] Цит. по: Die Gesellschaft. 1932. № 5. S. 326.

[1132] Нольте Э. Европейская гражданская война. С. 148.

[1133] Schnee H. Gespräche mit General Groener // Deutsche Rundschau. 1951. № 9. S. 795.

[1134] Цит. по: Maser W. Deutschland: Traum oder Trauma. München, 1984. S. 348.

[1135] Eyck E. Geschichte der Weimarer Republik. Bd 2. S. 396.

[1136] Eich H. Die unheimlichen Deutschen. Düsseldorf, 1963. S. 136.

[1137] Nolte E. Der Faschismus in seiner Epoche. S. 415.

[1138] Maser W. Deutschland: Traum oder Trauma. S. 360.

[1139] Mann G. Deutsche Geschichte des 19. und 20. Jahrhunderts. Frankfurt/M., 1958. S. 736.

[1140] Stern F. Der Traum von Frieden… S. 138.

[1141] Maser W. Deutschland: Traum oder Trauma. S. 354.

[1142] Гейден К. История германского фашизма. М.; Л., 1935. С. 247.

[1143] Eyck E. Geschichte der Weimarer Republik. Bd 2. S. 418–419.

[1144] Нольте Э. Европейская гражданская война. Национал-социализм и большевизм. М., 2003. С. 164.

[1145] Maser W. Deutschland: Traum oder Trauma. S. 359–360.

[1146] Meinecke F. Die deutsche Katastrophe. Betrachtungen und Erinnerungen. Zürich, 1946. S. 75.

[1147] Цит. по: Eyck E. Geschichte der Weimarer Republik. Bd 2. S. 549.

[1148] Ibid. S. 483.

[1149] Maser W. Deutschland: Traum oder Trauma. S. 364.

[1150] Craig G. Deutsche Geschichte. S. 493.

[1151] Eyck E. Geschichte der Weimarer Republik. Bd 2. S. 486.

[1152] Ibid. S. 491–492.

[1153] Fest J. Das Gesicht des Dritten Reiches. S. 215.

[1154] Гейден К. История германского фашизма. C. 263.

[1155] Нольте Э. Европейская гражданская война. Национал-социализм и большевизм. М., 2003. С. 164.

[1156] Die Gesellschaft. 1932. № 6. S. 471.

[1157] Нольте Э. Европейская гражданская война. Национал-социализм и большевизм. М., 2003. С. 165.