Катастрофа 1933 года. Немецкая история и приход нацистов к власти: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Как легко понять, в центре внимания такого рода исследований находятся психические особенности Гитлера. Не имея возможности детально вдаваться в такого рода анализ, отметим только, что он заключается в выявлении причин психологических особенностей Гитлера в его жизни – во взаимоотношениях с отцом и матерью, родственниками, окружающими, во фронтовых переживаниях. Упомянутый американский ортодоксальный фрейдист Уолтер Лангер еще в 1943 г. составил психоаналитический портрет Гитлера, американский психолог особенно подчеркивал раздвоение личности фюрера: наряду с суперменом, оратором, вождем масс в нем жило и второе, слабое, «Я», которое он и проецировал на расовое меньшинство, на него он и возложил все то, что более всего ненавидел в себе: трусость, слабость, обман, лень, сексуальную извращенность. В такой ориентации есть глубокий смысл, ведь нельзя ненавидеть то, чего не знаешь. Лангер также отмечал, что между характером Гитлера и положением потерпевшего поражение народа Германии в 20-е гг. существовало определенное сходство, в персоне Гитлера миллионы немцев мечтали найти свое избавление[1227]. Другие авторы писали о его гипнотическом действии на аудиторию, о чудовищном инфантилизме, завораживавшем людей, как определяющей черте характера, о садомазохистских наклонностях, о его «склонности к истерии. Все эти свойства, безусловно, также оказали определяющее влияние на возникновение, становление, судьбу режима, но самостоятельно объяснить происшедшее в Германии после 1933 г. они также не в состоянии, поскольку из виду упускается социально-экономическая, политическая ситуация и просто случайность. Нужно учитывать и то, о чем говорилось в предыдущем разделе, – важность и значимость личностных отношений и интриг вокруг персоны президента, исключительно своеобразное стечение обстоятельств в 1932–1933 гг., что во многом обеспечило приход к власти Гитлера, глубоко чуждого немецкой политической культуре, которая отнюдь не исчерпывалась антисемитизмом и примитивной идеологией „фёлькише“. Эту мысль блестяще сформулировал Эрих Фромм в известной книге „Бегство от свободы“: „Нацизм – это психологическая проблема, но сами психологические факторы могут быть поняты лишь при учете их формирования под воздействием факторов социально-политических. Нацизм – это экономическая и политическая проблема, но без учета психологических факторов невозможно понять, каким образом он приобрел власть над целым народом“[1228]. Психологически точно феномен Гитлера предугадал Ницше: „У всех великих обманщиков можно подметить одно явление, которому они обязаны своим могуществом. Во время самого акта обмана под впечатлением всякого рода подготовлений, таинственности голоса, выражения лица, жестов, среди эффектнейших декораций – ими овладевает вера в самих себя; и именно эта вера так чудесно и убедительно действует потом на окружающих“[1229]. В XX в. Гитлер, безусловно, был самым большим обманщиком, причем самого себя, а потом уже и своих слушателей. Интересно, что если этот обман не мог состояться (по каким-либо причинам), то Гитлер просто прерывал публичное выступление и покидал аудиторию.

Таким образом, примирение двух первых точек зрения (именно примирение, а не отклонение какой-нибудь из них) на Гитлера и немецкую политическую культуру видится в возможно более полном осознании того, что при всем несоответствии национал-социализма и Гитлера немецкой традиции, культуре, возможно было возникновение такой психологической ситуации, когда произошла ее чудовищная перверсия и получилось так, что немецкая политическая культура была в исключительно тяжелых социально-экономических и политических условиях втиснута в рамки тоталитарного режима. Иными словами, Гитлер не был случайностью, но не был и закономерностью. Его мировоззрение уловило все кошмары буржуазного века: великий страх перед революцией, „расовый“ психоз австрийцев перед чужим засильем, страхи „почвенника-фёлькише“, что неторопливые и мечтательные немцы окажутся побежденными в состязании народов и, наконец, страх буржуазии, что время ее величия близится к концу, а сознание уверенности рушится»[1230].

Весьма резонным является вопрос, а в чем конкретно Гитлер вышел за рамки традиции, что мешает идентифицировать его с ней, что в гитлеризме было отвергнуто последующими поколениями немцев ради восстановления и оживления немецкой политической культуры? Во-первых, создание тоталитарного государства, в котором все держалось на страхе, насилии, терроре, унификации, идеологическом оболванивании, отсутствии свободы и гарантий прав человека. Во-вторых, авантюристическая внешняя политика, которая имела совершенно несуразные цели и стремилась к полному разрушению существовавшего европейского порядка, что было нереально. В-третьих, безумные расовые планы, в которых были преданы забвению все заветы человечности, христианства. Если бы не эти свойства гитлеровской политики, его никто бы не считал психопатом, злодеем, авантюристом. В 1956 г. Голо Манн писал, что если бы Гитлер имел толику умеренности, «то для Германии начался бы легитимный период истории, а Гитлер до сих пор правил бы страной»[1231]. Почти то же писал о Гитлере Арнольд Тойнби, что должно предостеречь нас от слишком жесткой морализаторской позиции при оценке политической эволюции Германии в начале 30-х гг.

Состояние травматического синдрома нагнетала и поощряла «консервативная революция», которую, как можно понять из вышеизложенного, нельзя свести только к мракобесию – она была очень разнообразна, многолика, имела плюралистический характер в отличие от немецкой экстремистской левой революции, которая была строго централизованной, жестко организованной, единой и подчиняющейся руководству Коминтерна. Теоретики «консервативной революции» имели колоссальный интеллектуальный потенциал в своей публицистике, были иногда глубоки, часто умны, порядочны, искренне верили в порочность Веймарской республики и собственную моральную интегральность при условии независимости от партий. Немецкий историк Отто Шюдденкопф справедливо называл их вечными путниками между прошлым и будущим, без действительной связи с настоящим. Антуан де Сент-Экзюпери афористично сформулировал это мироощущение так: «Я ненавижу мою эпоху от всей души. Человек в ней умирает от жажды»[1232]. «Консервативная революция» с ее национальными мифами стала мостом, соединяющим прошлое и национал-социализм; даже то, что «консервативная революция» составила самое значительное противодействие национал-социализму, ничего не изменило по существу. Только изучение «консервативной революции» дает возможность осмыслить развитие Германии в Веймарскую республику, завершившуюся нацистской «революцией», когда к власти пришла кучка заговорщиков, бесстыдно использовавших в интересах укрепления собственной власти преходящие, исключительные условия эпохи. Совокупность этих условий составила критическую массу, а следствием был взрыв, поколебавший основы демократии и приведший в ряде стран к относительно одинаковым результатам: замене институтов рыночного хозяйства корпоративными структурами, бюрократизацией всех сфер, необыкновенно возросшей значимостью роли государства, примату внешней политики. Вопрос о том, были ли эти изменения антикапиталистическими, или наоборот, лишен смысла, поскольку, хотя, с одной стороны, разрушению была подвержена основная доктрина капитализма – либерализм, с другой стороны, речь шла о гораздо более важных, чем идеология, понятиях: свобода совести, достоинство человека, его самоопределение, автономия общества по отношению к государству, попрание основ христианства, гуманизма – то есть о принципах, без которых человеческое общество перестает быть таковым и превращается в концлагерь, в котором царит разбойничья банда. «В 1933 г., – писал Герхард Риттер, – раскрылось, насколько тонким оказалось покрывало западноевропейской цивилизации, которое прикрывало пропасть хаоса, оголтелого варварства ни один историк не мог этого предвидеть»[1233]. Действительно, в человеческой истории и культуре не может быть никаких гарантий от варварства. «С любых высот культуры, – сказал в одной из своих лекций известный грузинский мыслитель Мераб Мамардашвили, – всегда можно сорваться в бездну. Хаос и бескультурье не сзади, не впереди, не сбоку, а окружают каждую историческую точку так же, как в математике рациональные числа окружены в каждой точке иррациональными числами». Эта исключительность условий утверждения нацизма или фашизма и их чисто «инструментальный» характер побудили французскую исследовательницу фашизма к следующему, внешне парадоксальному, но внутренне совершенно оправданному выводу: «В фашизме нечего изучать, его нужно просто стереть из памяти и традиции»[1234]. Стереть не для того, чтобы забыть, а ради того, чтобы утвердить принципы и ценности демократии, самоуправления, права и достоинство человека.

Эпилог

Политическая история, вырванная из контекста политической традиции, национальной политической культуры, – это простая игра случайностей; бессмысленной и бесконечной череде фактов придает смысл и делает их хоть отчасти объяснимыми политическая культура и порожденные ею мифы: трагедия многих европейских народов в межвоенный период состояла в полном отсутствии или недостаточности национальной идентичности (отсюда полное преобладание различных форм национализма), приобрести или восстановить которую путем целеустремленного рационального реформирования политической системы либо вовсе невозможно, либо очень трудно по различным причинам. И тогда на помощь пришли национальные мифы, выражавшие коллективное стремление к «твердой руке», романтическое, иррациональное, драматическое восприятие истории и самой жизни. Отсюда и берет начало великое заблуждение межвоенной поры, ибо, как говорил Кант, «не существует ничего такого, что было бы правильно теоретически, но ошибочно практически». Немецкую ситуацию тупиковой сделало то обстоятельство, что немцам не удалось наряду с созданием сильного имперского государства сформировать соответствующее ему сильное и отчетливое национальное самосознание, имевшее глубокие корни в исторической традиции. Отсутствие этого здорового национального самосознания и «компенсировали» национальные мифы, всевластие которых первоначально выразилось в глухом сопротивлении республике, затем в усилении «консервативной революции» и в конечном счете – в нацизме. Так же, как был прослежен путь к нацизму в Германии, может быть рассмотрен и путь к большевизму в России. Этот путь – следствие особенностей российской политической культуры, выражавшейся в православной этике, духовной атмосфере самодержавия, нигилистической революционной традиции, на что указывали в своих трудах С. Л. Франк, Н. И. Бердяев. Однако просто констатация факта тоталитарных режимов, возникших в межвоенной Европе, недостаточна по той причине, что национал-социализм, итальянский фашизм, фалангизм, большевизм сами по себе не идентичны своим национальным политическим культурам, более того, они всегда находятся в весьма напряженных отношениях с исторической действительностью, поскольку всякая рационально или иррационально измышленная конструкция общественного устройства (утопия) на поверку оказывается исторически реакционной и нежизненной, не имеющей ни исторических прототипов, ни исторической преемственности. Не случайно и нацистская символика (свастика), и большевистская звезда имеют не исторический, а доисторический смутный и необъяснимый смысл. Соответственно, без прочной связи с прошлым не может быть ни настоящего, ни будущего. Кромвель некогда справедливо изрек: «Тот человек идет дальше всех, кто не знает, куда он идет». В конечном счете нацисты ради сохранения собственной власти должны были выступить против консервативных элементов тогдашнего немецкого общества, что свидетельствует о разрыве преемственности.

Отсутствие исторической преемственности и составляет самую сложную проблему в интерпретации этих режимов. Если авторитарные, военно-монархические, военные, бюрократические режимы и клики в Европе в межвоенный период могли рассматриваться либо как импровизации правящих кругов стран, не имевших значительного опыта национальной государственности, либо, наоборот (Испания, Португалия, Балканские страны), находившихся под тяжким бременем авторитарного прошлого, либо как следствие влияния европейских держав, то в отношении тоталитарных государств это объяснение не годится. Я надеюсь, что в данной работе удалось показать на примере Германии, что нацистский режим был результатом трагического стечения обстоятельств, один список которых производит внушительное впечатление: травматический синдром, бывший следствием унижения Версальского мирного договора; поражение в войне; навязанная победителями «импровизированная демократия» (выражение немецкого историка и публициста Теодора Эшенбурга), которая в иных условиях, безусловно, прижилась бы (ведь ФРГ в послевоенный период на основании той же политической культуры стала чуть не самой стабильной демократией Европы[1238]); эгоизм политических партий Веймарской республики, каждая из которых имела свои собственные решения и воспринимала согласие как трусость и предательство по отношению к собственной идеологии; деполитизация ранее свободомыслящей буржуазии, аполитичное ее отделение от реальной жизни; нелояльность оппозиции Веймарской республике в целом; готовность немцев верить в любую негативную информацию о республике и ее политических деятелях, ведь в условиях стабильного политического устройства граждане, наоборот, склонны отвергать информацию, подрывающую их доверие к системе; кастовость чиновничьего корпуса; обособленность университетов; неподготовленность немецких политических партий из-за позднего утверждения демократически-либеральной идеи парламентаризма; взаимная блокировка общества и государства в условиях парламентской несостоятельности; давление Франции на Веймарскую республику, в результате которого немецкой демократии был нанесен немалый урон. Все эти обстоятельства хотя и несколько релятивируют исторические события, связанные с нацизмом, но не должны ни в коем случае релятивировать моральные суждения о нацизме.

Состояние травматического синдрома нагнетала и поощряла «консервативная революция», которую, как можно понять из вышеизложенного, нельзя свести только к мракобесию – она была очень разнообразна, многолика, имела плюралистический характер в отличие от немецкой экстремистской левой революции, которая была строго централизованной, жестко организованной, единой и подчиняющейся руководству Коминтерна. Теоретики «консервативной революции» имели колоссальный интеллектуальный потенциал в своей публицистике, были иногда глубоки, часто умны, порядочны, искренне верили в порочность Веймарской республики и собственную моральную интегральность при условии независимости от партий. Немецкий историк Отто Шюдденкопф справедливо называл их вечными путниками между прошлым и будущим, без действительной связи с настоящим. Антуан де Сент-Экзюпери афористично сформулировал это мироощущение так: «Я ненавижу мою эпоху от всей души. Человек в ней умирает от жажды»[1239]. «Консервативная революция» с ее национальными мифами стала мостом, соединяющим прошлое и национал-социализм; даже то, что «консервативная революция» составила самое значительное противодействие национал-социализму, ничего не изменило по существу. Только изучение «консервативной революции» дает возможность осмыслить развитие Германии в Веймарскую республику, завершившуюся нацистской «революцией», когда к власти пришла кучка заговорщиков, бесстыдно использовавших в интересах укрепления собственной власти преходящие, исключительные условия эпохи. Совокупность этих условий составила критическую массу, а следствием был взрыв, поколебавший основы демократии и приведший в ряде стран к относительно одинаковым результатам: замене институтов рыночного хозяйства корпоративными структурами, бюрократизацией всех сфер, необыкновенно возросшей значимостью роли государства, примату внешней политики. Вопрос о том, были ли эти изменения антикапиталистическими, или наоборот, лишен смысла, поскольку, хотя, с одной стороны, разрушению была подвержена основная доктрина капитализма – либерализм, с другой стороны, речь шла о гораздо более важных, чем идеология, понятиях: свобода совести, достоинство человека, его самоопределение, автономия общества по отношению к государству, попрание основ христианства, гуманизма – то есть о принципах, без которых человеческое общество перестает быть таковым и превращается в концлагерь, в котором царит разбойничья банда. «В 1933 г., – писал Герхард Риттер, – раскрылось, насколько тонким оказалось покрывало западноевропейской цивилизации, которое прикрывало пропасть хаоса, оголтелого варварства, ни один историк не мог этого предвидеть»[1240]. Действительно, в человеческой истории и культуре не может быть никаких гарантий от варварства. «С любых высот культуры, – сказал в одной из своих лекций известный грузинский мыслитель Мераб Мамардашвили, – всегда можно сорваться в бездну. Хаос и бескультурье не сзади, не впереди, не сбоку, а окружают каждую историческую точку так же, как в математике рациональные числа окружены в каждой точке иррациональными числами». Эта исключительность условий утверждения нацизма или фашизма и их чисто «инструментальный» характер побудили французскую исследовательницу фашизма к следующему, внешне парадоксальному, но внутренне совершенно оправданному выводу: «В фашизме нечего изучать, его нужно просто стереть из памяти и традиции»[1241]. Стереть не для того, чтобы забыть, а ради того, чтобы утвердить принципы и ценности демократии, самоуправления, права и достоинство человека.

Состояние травматического синдрома, выразительницей которого была «консервативная революция», вылилось в нацистскую «революцию» в результате исключительно сложной и непредсказуемой игры политических сил, в которой сыграли свою роль и обыкновенная случайность, и интриги, и личные мотивы политиков. В конечном счете посеявшая ветер «консервативная революция» после 1933 г. пожала бурю, которая смела все. Национальные мифы после 1933 г., выполнив свою миссию, погибли, остался один миф, миф фюрерского государства с однопартийной системой по большевистскому образцу. Как мы уже выяснили, для Гитлера вообще никаких убеждений в политической сфере не существовало, существовал лишь один принцип целесообразности на пути к абсолютной власти. В самом деле, что такое миф национального или прусского социализма или милитаризма без понятия о чести, без христианской совести, без настоящего понимания воинской чести и долга? Главный теоретик «прусского социализма» заклеймил национал-социализм «неличностным азиатским коллективизмом, ненавистью, против индивидуализма из трусости и стыда за собственное ничтожество»[1242]. Главным в нацизме был невероятный динамизм, активизм, готовность к изменениям и вечной борьбе, противостоянию. Люди действия, пребывавшие в безверии, никогда не доверяли ничему кроме действия. Как указывал Альбер Камю, неразрешимый парадокс Гитлера в том и состоял, что он хотел основать стабильный порядок на основе беспрестанного действия и отрицания[1243].

Но и совсем снять вину с «консервативной революции» за нацизм также нельзя, уже потому, что нет никаких оснований думать, что в случае реализации многочисленных национальных мифов «консервативной революции» они выглядели бы иначе, чем нацизм, ибо в конечном счете национальные мифы в «век масс» (Хосе Ортега-и-Гассет) необратимо должны были превратиться в концлагеря, истребление евреев, славян, в массовые убийства ни в чем не повинных людей, террор, а господство мифов отменило бы автономию человеческого рассудка и его способность выбирать. Это неизбежная диалектика развития национальных мифов, если их инспираторы не хотели, чтобы эти мифы остались игрушками для воображения интеллектуалов или досужих писателей.

И все-таки когда перед глазами межвоенная история Германии, а затем и война со всеми ее ужасными катаклизмами, то вновь берут сомнения, вновь возвращаешься к началу, пытаясь все осмыслить заново, вновь кажется, что никакая человеческая логика не в состоянии объяснить происшедшее, так оно, наверно, и есть, поскольку по большому счету вопрос о причинах национал-социализма остается открытым, так как можно в деталях описать национал-социализм, сталинизм, их истоки и основания, но понять их невозможно. До такой степени то, во что они вылились не соответствует европейской истории в новое время.

Библиография

Версальский мирный договор. M., 1925.

План Дауэса. Финансовое восстановление Германии. Доклад комиссии Дауэса. М., 1925.

План Юнга и Гаагская конференция. Документы и материалы. M., 1931.

Bӧhme K. (Hg) Aufrufe und Reden deutscher Professoren im Ersten Weltkrieg. Stuttgart, 1975.

Die deutschen Dokumente zum Kriegsausbruch 1914. Hrsg. von Karl Kautsky. Bde. 1–4. Berlin, 1927.

Die Deutsche Revolution. 1918–1919. Quellen und Dokumente. Kӧln, 1979.

Geschichte in Quellen, Bd. 5 (1914–1915), München, 1961.

Hitler. Reden. Schriften. Anordnungen. Hrsg. v. Institut für Zeitgeschichte. 6 Bde. in 13 Teilen. München, 1992–2003.

Hill I. (Hg) Die Weizsäcker-Papiere 1900–1932. Berlin, 1982.

Hohtfeld J. (Hg) Deutsche Rechtsgeschichte in Dokumenten. Bde 1–4, Berlin, 1931.

Hohlfeld J. (Hg) Dokumenten der deutschen Politik und Geschichte von 1848 bis zur Gegenwart. Bde 1–3. Berlin, 1951.

Huber E. R. (Hg) Dokumente zur deutsche Verfassungsgeschichte, Bd. 3, Stuttgart, 1966.

Hürten H. (Hg) Das Krisenjahr 1923: Militär und Innenpolitik 1922–1924. Düsseldorf, 1980.

Johann E. (Hg) Reden des Kaisers – Ansprachen, Predigten und Trinksprüche Wilhelms II. München, 1966.

Krummbacher P., Wucher A. (Hg) Die Weimarer Republik. Ihre Geschichte in Texten, Bildern und Dokumente, München, 1965.

Maurer I., Wengst U. (Hg) Politik und Wirtschaft in der Krise 1930–1932: Quellen zur ära Brüning. Düsseldorf. 1980.

Michalka W., Niedhart G. (Hg) Die Ungeliebte Republik. Dokumentation zur Innen und Außenpolitik Weimars 1918–1933. München, 1980.

Milatz A. (Hg) Wähler und Wahlen in der Weimarer Republik. Bonn, 1965.

[1227] См.: Der Spiegel. 1972. № 39. S. 155.

[1228] Фромм Э. Бегство от свободы. М., 1990. С. 176.

[1229] Цит. по: Буллок А. Гитлер и Сталин. Смоленск, 1994. Т. 1. С. 440.

[1230] Фест Й. Адольф Гитлер. Т. 2. С. 15.

[1231] Цит. по: Eich E. Die unheimlichen Deutschen. S. 153.

[1232] Цит.: Schüddenkopf O. Linke Leute von rechts. Stuttgart, 1960. S. 397.

[1233] Ritter G. Wissenschaftliche Historie einst und jetzt // Historische Zeitschrift. 1966. Bd. 202. H. 3. S. 581.

[1234] Macciochi M. Eléments pour une analyse du fascisme. Paris, 1976. Р. 372.

[1238] Правда, сделано это было ценой фронтального пересмотра всей прошлой традиции. В этом отношении современный немецкий историк Ханс-Петер Шварц справедливо критиковал немецкую склонность бросаться в крайности – от «полного самозабвенного увлечения властью до ее полного игнорирования (von Machtbesessenheit zur Machtvergessenheit». Цит. по: Krockow Chr. Graf von. Die Deutschen in ihrem Jahrhundert 1890–1990. Reinbeck bei Hamburg, 1992. S. 323.

[1239] Цит.: Schüddenkopf O. Linke Leute von rechts. Stuttgart, 1960. S. 397.

[1240] Ritter G. Wissenschaftliche Historie einst und jetzt // Historische Zeitschrift. 1966. Bd. 202. H. 3. S. 581.

[1241] Macciochi M. Eléments pour une analyse du fascisme. Paris, 1976. Р. 372.

[1242] Spengler O. Jahre der Entscheidung. München, 1933. S. 143.

[1243] Камю А. Человек бунтующий // Иностранная литература. 1990. № 5. С. 245.