Катастрофа 1933 года. Немецкая история и приход нацистов к власти: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Следует, однако, иметь в виду, что «тоталитаризм» шмиттовского государства распространялся исключительно на политическую сферу, где оно, отвергнув всякий парламентаризм, было самовластно. В национал-социализме именно это и привлекло Шмитта. На поверку, однако, оказалось, что тоталитарное нацистское правительство претендовало на все без исключения сферы жизни, оно стремилось к «полной социализации человека» (Гитлер). Это не совсем согласовывалось с воззрениями Шмитта, который признавал известную автономию за другими, помимо политической, сферами жизни общества. Эта определенная противоречивость шмиттовской теории была логическим следствием противоречивости его мышления, склонности к парадоксам, совмещению несовместимого, что среди прочего проявилось в выборе мыслителей, которых Шмитт называл в качестве своих духовных предтеч: Томас Гоббс, Донозо Кортес, Жорж Сорель, Никколо Макиавелли.

В итоге нужно еще раз отметить, что Шмитт был одним из самых значительных политических мыслителей ХХ в., который, как никто другой, смог обострить постановку многих политических вопросов, ранее обсуждавшихся односторонне. В качестве выдающегося теоретика он сослужил большую службу «консервативной революции», убедительно показав, что парламентаризм в век массовой демократии функционировать не может и потерял свой прежний смысл, что понятие «политического» действительно важный аргумент в пользу тоталитарного общества, что формализм Веймарской демократии может быть сведен к абсурду при помощи формальных же понятий (так оно и произошло после 1933 г.), и, наконец, Шмитт однозначно показал, что авторитарное государство в условиях ХХ в. неминуемо должно превратиться в тоталитарное, если стремится к максимальной эффективности.

4.5. Э. Ю. Юнг и «господство неполноценных»

Эдгар Юлиус Юнг (1894–1934) во время войны был боевым летчиком, после войны в 1919 г. принимал участие в подавлении Баварской советской республики. После войны он был настроен весьма радикально против «предателей» (nationale Verräter), в борьбе против которых он считал возможным использование и средств террора. Более того, в 1924 г. Юнг сам организовал, будучи членом фрайкора Эппа, покушение на рейнского сепаратиста Хайнца Орбиса (Heinz Orbis) в Шпейере. Во время этого покушения было убито пять человек, сам же Юнг был ранен шальной пулей[960], в конце 1923 г. был выслан из Рура за активную антифранцузскую деятельность.

После возвращения с войны Юнг заинтересовался корпоративистской теорией Отмара Шпана, слушал в Лозанне (по студенческому обмену) лекции Вильфредо Парето. После окончания учебы работал адвокатом в Мюнхене. На его воззрения оказали сильное влияние пессимизм Шпенглера, утопическая вера Мёллера и политические воззрения Гуго фон Гофмансталя[961]. В год «пивного путча» несколько раз встречался с Гитлером, пытаясь склонить вождя нацистов к борьбе против рейнских сепаратистов, но у фюрера были свои планы. В годы стабилизации, после 1924 г., Юнг оставался политически активным, имея некоторые организационные задатки, в отличие от Юнгера, Шпенглера, Мёллера и Шмитта. В середине 20-х гг. Юнг посвятил много времени зарубежным немцам, работая в союзах, занимавшихся сохранением связей с зарубежными немцами, особенно его при этом занимали австрийские проблемы. 1924 г. на выборах в рейхстаг Юнг выдвинул свою кандидатуру от Немецкой народной партии, но не прошел, что не охладило его политических амбиций. В 1930–1931 гг. Юнг активно работал в «Народном консервативном объединении», стремясь создать партию левее Немецкой национальной народной партии после того, как в ней к руководству пришел Альфред Гугенберг, что означало правую радикализацию единственной крупной консервативной партии Германии. Кроме того, Юнга не удовлетворял сытый, непродуктивный консерватизм НННП в целом. После неудачи всех попыток по организации новой партии, Юнг в 1931 г. поддержал «национальную оппозицию» в ее борьбе против «системы»[962]. С начала 1933 г. Юнг стал неофициальным секретарем Франца фон Папена и сочинял для него речи, когда тот в 1933–1934 гг. был членом кабинета.

С 1919 г. Юнг входил в младоконсервативный «Июньский клуб», отличаясь в нем немалой публицистической активностью. Среди большого количества публикаций, безусловно, выделяется вышедшая в 1927 г. книга «Господство неполноценных, его развал и замена новым рейхом»[963]. Без преувеличения этот текст можно назвать программным для «консервативной революции», ее библией, особенно для младоконсервативного течения. Может быть, это сравнение и покажется несколько неуместным, но по способу и характеру видения, а также по некоторым идеям Эдгар Юнг был близок Николаю Александровичу Бердяеву, особенно в книге последнего «Новое средневековье», некоторые их параллельные реминисценции удивительно схожи. Так же, как и великий русский философ, Эдгар Юнг находился под серьезным влиянием романтики, отличался несколько экзальтированным видением истории и склонностью к парадоксам. Порой возникает ощущение, что они были знакомы с творчеством друг друга. В «Господстве неполноценных» поражение в войне и победа Ноябрьской революции определялись Юнгом как победа неполноценных, а либеральная политическая система Веймарской республики, поскольку она ведет к отстранению от власти элиты и преобладанию посредственности, из чего проистекает парламентский обычай иметь слабые и беспомощные правительства, – к господству неполноценных. По Юнгу, различные интересы побеждают в буржуазном обществе не в открытой борьбе, а на основе закона большинства, то есть предпочтение отдается не тому, что оптимально, органично, истинно, а тому, чего желает большинство; политические деятели должны подлаживаться под посредственность или сами быть такими – отсюда и господство неполноценных. «Человеку, который наивно спрашивает о сущности новой исторической эпохи, – писал Юнг, – можно дать только один единственный ответ: во всех своих ценностях и социальных установках она противоположна проникнутым либеральным духом 1789 г. формам»[964]. Либерализм, по Юнгу, должен быть преодолен «консервативной революцией», которая для него означала «восстановление элементарных законов ценностей, без которых человек теряет связь с природой и Богом и не сможет построить истинный порядок. На место равенства вступит внутренняя ценность, на место социального классового сознания – справедливое социальное устройство в корпоративном обществе, на место механических выборов – органическое воспитание вождя, на место бюрократического принуждения – внутренняя ответственность истинного самоуправления, на место массового безликого счастья – право суверенной личности как части народа»[965].

Юнг был уверен, что европейская история, европейские народы окончательно зашли в тупик, им необходимо обновление. «Мы стоим, – писал Юнг, – на пороге нового мира. В грядущем тысячелетии от немецкого народа будет зависеть, станет ли он творцом новой европейской империи»[966]. Для Юнга образцом обновления мира, эпохами, когда человек жил в соответствии с самим собой, были греческая античность (олицетворением ее был, полагал Юнг, Платон) и средневековье (Данте). В каждую из этих эпох существовал единый макрокосм, служение которому рассматривалось как обязательный элемент человеческого бытия. Если античность знала эпоху расцвета, а затем пришел упадок, то средневековье не знало расцвета, и средневековое мироздание рушилось постепенно; этот процесс сопровождался секуляризацией, схизмой. Распад средневекового макрокосма завершился созданием национальных государств, оформлением национальных культур. До сего дня, полагал Юнг, этому процессу противодействовали три силы: Реформация, немецкая музыка, немецкая классика и романтика; в конечном счете «от исхода этой борьбы зависит судьба нашей культуры»[967]. Все эти три силы немецкого происхождения. «Ни одна страна, ни один народ, – писал Юнг, – не являются в истинном смысле слова европейскими, как немецкий народ. Немецкий народ и духовно занимает центральное положение среди европейских народов, это дает возможность полагать, что немцы среди европейских народов наиболее богаты и широки духовно»[968]. Немцы у Юнга – это вообще единственный народ Запада, который имеет душу. Э. Юнг считал, что только Россия имеет столь же широкую и многозначную душу, но ей не хватает стремления к порядку, воли к завершенному, а именно это делает Германию самой европейской страной. В самом деле, многие духовные импульсы европейского средневековья, способствовавшие ее расцвету, исходили из Германии: Каролингский ренессанс, романская и готическая архитектура и искусство, схоластика, университеты, поэзия трубадуров, францисканское благочестие, европейский эпос, рыцарство, крестовые походы, городская культура, не говоря о Реформации, которая сделала Германию центром духовной и религиозной жизни. Три века спустя после Реформации Германия вновь сделалась духовным центром мира: Гёте, братья Гумбольдты, немецкая классическая философия, немецкая классическая музыка, классическая филология, сравнительное языкознание. Студенты со всего мира ехали учиться в университеты Гейдельберга и Геттингена, это продолжалось и во второй половине XIX в. Э. Юнг писал, что воспоминания об этом блестящем периоде немецкой культуры никогда не затмятся в сердцах немцев. Из этого Юнг делает вывод: «Убежденность в том, что решающая роль в создании новой Европы суждена немцам, проистекает из следующего: испокон веков ни в одном европейском народе душа не была выражена столь ярко, как в немцах. Только исходя из этого можно понять, почему наиболее яркие проявления духовности – Лютер, немецкая музыка, классика, романтика – в наиболее существенном являются немецкими»[969]. Пять лет спустя после написания «Господства неполноценных» у Юнга добавились и иные мотивы в пользу германо-центристских позиций, так, в 1932 г. в сборнике «Немцы о Германии» он писал: «Как французская революция 1789 г. перенесла центр тяжести Европы на Запад, так и германская должна вернуть центр Европы в Германию. Стремление Франции жестко держаться за Версаль не убережет ее от признания того факта, что биологически более сильным народом являются немцы»[970].

В «Господстве неполноценных» Юнг привлекал порой необычные темы для трактатов подобного рода. Так, он отыскивал причины радикализма послевоенного поколения в свойствах человеческой души, которая, на его взгляд, является основой религиозного, политического, культурного бытия; она (а не разум) объясняет сущность человека: «Неизменной чертой в человеческой душе является метафизическое беспокойство. Это наиболее существенная черта всего человеческого, в ней заключается глубокая мудрость, что человек – это подобие Бога, а стремление к божественному является вечным и свойственным людям»[971]. Это метафизическое беспокойство защищает человека не только в личной сфере, но и в социальной жизни, в политике. По мнению Юнга, значительная часть фронтового поколения предалась радикализму именно по причине метафизического беспокойства, а не из протеста против бездеятельности буржуазных политиков. В этом метафизическом беспокойстве важным является этический и моральный инстинкт свободы, которая для истинного христианина не является достижимой, данной, но вечной религиозной целью, которую невозможно достичь полностью. В современном же либерализме, по Юнгу, свобода выступала как естественное право человека, несмотря на его способности, характер, волю; это свобода делать все, что угодно, даже зло. Спасение европейской культуры от либерализма может последовать только со стороны Германии, которая дает образцы нового мышления, осознавшего, что народ, нация, церковь не являются суммой индивидуальностей, а имеют собственные законы развития. «Так же как для французов, – писал Юнг, – нация является священным понятием, точно так же для немцев – государство. Для немцев государство – это олицетворение тяги к совершенству, обожествление государства Гегелем – это полнейшее выражение исторической роли немцев и их духовной предрасположенности. Речь идет не о каком-либо конкретном государстве, а о вечных ценностях общности»[972].

На взгляд Юнга, немецкая вера в государство может обрести идентичность, только отказавшись от идей 1789 г., которые хоть и устранили абсолютизм, но поставили на его место всесилие государства. Свободы, хоть и были прокламированы, но они быстро были и отобраны, человек оказался наедине с государством. После войны, когда в Германии возобладали парламентаризм и либерализм, государство превратилось в попечительскую организацию, что в корне поколебало средневековые структуры, государство взяло на себя задачи общества. Современное государство – это социальное государство, «оно превратилось в государство подаяний, от которого немцы ждут оздоровления Германии»[973]. Любопытно отметить, что Юнг относится к немногим деятелям «консервативной революции», чье мышление в экономической сфере было ориентировано на экономический либерализм; на его взгляд, экономика принуждает обратиться к органическим основам жизни, а не питаться иллюзиями и утопиями[974]. Так же как представители современной «неконсервативной волны», Юнг был уверен, что преклонение перед социальным государством – это грубое и глупое суеверие, и поэтому оно должно исчезнуть, если общество заинтересовано в здоровом восприятии политической и социальной жизни. Государство должно вернуть присущие ему функции, перестать быть благотворительным заведением. Экономическая жизнь должна быть радикально отделена от государства и полностью отдана обществу. Все экономические вопросы, по Юнгу, должны решаться автономными сословиями людей, непосредственно занятых в экономике. Нельзя допускать национализации экономики: и государственный капитализм, и государственный социализм логически ведут к бюрократии, к государственному всесилию[975]. У государства, считал Юнг, должны быть отобраны духовная жизнь, воспитание, школа, университеты, искусство, всем этим должны заниматься автономные корпорации, которые и составляют народ, то есть «общность, внутри которой немцы реализуются как нация»[976]. Даже церковь, указывал Юнг, сможет выполнить свою миссию, если будет отделена от политической власти. В этой связи Юнг указывал, что фашистская Италия лишь внешне напоминает идеал корпоративного государства: итальянцы ошибочно начали реформы сверху, с государства, фашизм создал не корпоративное общество, а корпоративное государство, в итальянском фашистском государстве недостает самоуправления, децентрализации. Фашизм, по Юнгу, – это всесилие государства и цезаризм.

Вместо того чтобы двигаться к органическим средневековым решениям, фашизм застрял в традициях государственного деспотизма Ришелье, Робеспьера, Руссо[977]. Юнг писал, что для Германии такой путь неприемлем.

Истинной язвой для современной демократической системы Юнг считал политические партии, на которые он особенно резко нападал. Он считал, что в корпоративном государстве в силу его специфики наверх пробивались люди с общепризнанными деловыми качествами, одаренные политически, а в политических партиях наверх пробиваются: в мелких – интриганы, а в крупных – демагоги. Поэтому политические партии решительно не доросли, по мнению Юнга, до задач, стоящих перед ними[978]. Юнг риторически спрашивал, как преодолеть государственную и общественную формы, ставшие в современной Европе балластом развития, и отвечал, что нужно заменить механистическое царство большинства органическим царством, которое сломит анонимность власти и даст ответственной личности все необходимые права. И хотя, отмечал Юнг, средневековый сословный порядок мертв, но органичное государственное устройство при разумном управлении в современных условиях возможно[979]. Необходимые политические преобразования могут быть проведены в Германии, не нарушая духа демократии. «Демократия – это то, чего хочет народ, это для народа является решающим… Ни одна конституция не сможет осмелиться оказать ей сопротивление, ни один парламент не может стать ей на пути, ни одна партия, ни одна группа интересов не может навязать ему свои представления»[980]. Юнг категорически возражал против любого вида политического диктата: «Тот, кто полагает, что немецкий народ, немецкая культура, немецкое государство могут быть спасены диктатурой, тот видит только завтрашний, а не послезавтрашний день, не говоря уже о далеком будущем, нельзя строить сверху вниз, если хочешь построит крепкое здание. Такое государство будет неорганичным»[981]. Курьезно, но первым шагом на пути ликвидации либеральной атомизации общества и восстановления естественных связей должна быть, по Юнгу, отмена женской эмансипации. «Женщина, – писал Юнг, – никогда не находилась в подневольном положении, формы зависимости менялись, без них человечество немыслимо. Современный индивидуалист имеет другие подходы к оценке зависимости. Может быть, крепостной не был так зависим, как это описывают современные публицисты. То же относится и к женщине: ее мнимая подневольность в виде послушания не противоречит естественной необходимости»[982]. Так же сетовал Юнг и на слишком быстрое предоставление женщинам избирательных прав; как ни странно, в этом отношении он был прав, ибо именно преимущественно женскими голосами Гитлер смог привлечь на свою сторону почти треть нации.

Важно отметить, что в вопросе об антисемитизме Э. Юнг занимал довольно умеренную позицию и антисемитом не был. В «Господстве неполноценных» Юнг приводит на эту тему противоречивые суждения: с одной стороны, он разделял мнение Чемберлена о евреях как «врожденно коллективистской нации»[983], а с другой стороны, причиной антисемитизма, по Юнгу, является борьба немцев с индивидуализмом и либерализмом[984], с третьей стороны, еще в 1932 г. Юнг протестовал против требований Ревентлова изгнать евреев из Германии и требовал признать их значение длянемецкой истории[985]. Что касается его суждений непосредственно о расовой теории, то они были весьма далеки от нацистских людоедских «идей». Юнг как правоверный и ревностный кальвинист, христианин, никогда не заходил далее обычно принятых суждений в этом весьма щекотливом вопросе.

Дух теоретизирований Юнга в его «Господстве неполноценных» совершенно расходился с духом нацистского режима после 1933 г. Давление нацистов на общественное мнение, беспорядки, учиняемые штурмовиками, дезорганизация общественной жизни после 1933 г. вызвали весьма напряженные отношения Юнга с нацистскими главарями. Юнг изначально довольно критически относился к нацистам, о чем свидетельствует выдержка из его письма 1930 г. к другу, в котором он, проклиная в духе «Господства неполноценных» либерализм, заодно клеймил и нацистов: «В исторической перспективе мы имеем три формы либерализма: манчестерство, которое выливается в буржуазную демократию, марксизм, который представляет собой отрицание буржуазной демократии, и, наконец, нацизм, который является смесью двух предыдущих. Это видно не только по его истории, но и по интеллектуальному прошлому. В нацизме либерализм вылился в экстремистскую концепцию государства»[986].

Беспрецедентно (по тем временам) прямым обвинением нацистского режима была написанная Юнгом речь для эксканцлера Фрица Папена 17 июня 1934 г. в Марбургском университете. Эта речь была настоящим вызовом нацистам и, как таковая, была ими воспринята. «Правительство, – писал в ней Юнг, – хорошо осведомлено о том, что за „немецкой революцией“ скрывается эгоизм, бесхарактерность, ложь, нечестность»[987]. Юнг писал об анонимной слежке, унифицированной нацистами прессе, о подавлении критики, засилии бюрократии. Речь завершалась следующим пассажем: «Нет смысла скрывать от самих себя, что между действительностью „немецкой революции“ и духовными ее претензиями – дистанция огромного размера»[988]. В «Немецком обозрении» Юнг высказался еще резче: «Примитивность – это главный признак национал-социализма, но народ нельзя годами держать на демагогии, шествиях, флагах, национальных песнях»[989]. Э. Ю. Юнг резко отрицательно высказывался о преследованиях евреев, о расовом учении, об увольнении профессоров по политическим мотивам. Персона Юнга с его необыкновенно смелой критикой режима стала очень популярна, списки его речи для Папена во множестве копий ходили по рукам. Юнг до конца сохранил верность своим идеалам и был убит в «ночь длинных ножей» 30 июня 1934 г., когда Гитлер расправлялся с неугодными ему людьми. Папен пытался хлопотать за своего секретаря, но Гитлер и Геринг его даже не приняли, а Гиммлер заверил Папена, что Юнг вскоре будет освобожден. Жена Юнга вскоре получила урну с прахом мужа без всяких комментариев, и, хотя Гитлер распорядился назначить ей пенсию за мужа, это было, конечно, для нее слабое утешение.

Как ясно видно из вышеизложенного, Эдгар Юлиус Юнг обладал довольно оригинальной консервативной философией истории, которая привлекала в «консервативную революцию» многих симпатизировавших его воззрениям, кто не был удовлетворен действительностью Веймарской республики. Вместе с тем на примере личности и убеждений Юнга ясно видно, что быть против Веймарской республики и не являться при этом коммунистом еще не означало быть сторонником национал-социализма.

5. Течения «консервативной революции»

Предварительные замечания

В «консервативной революции» участвовало необозримое множество правых группировок, объединений, течений, союзов. Знаток «консервативной революции», в прошлом секретарь Эрнста Юнгера Арним Молер задался целью перечислить все консервативные группы, но бросил это занятие, застряв в самом начале алфавита; добравшись до буквы «G», он насчитал 20 наименований. В своей фундаментальной монографии «Консервативная революция в Германии»[990] Молер указывал на пять групп в составе «консервативной революции»: 1) младоконсерваторы; 2) «бюндише»[991]; 3) национал революционеры; 4) «фёлькише»[992]; 5) движение крестьянского населения («Landvolkbewegung»). Известный немецкий историк Зонтеймер в исследовании об антидемократическом мышлении в период Веймарской республики[993] придерживался иной классификации: 1) немецкие националисты; 2) консервативные революционеры; 3) национал-большевики; 4) «фёлькише». Хайде Герстенбергер в своей работе о революционном консерватизме[994] предпочла вообще отказаться от какой-либо типологии, так как неточность при любой классификации была очень велика, между тем жестких идеологических и организационных границ в «консервативной революции» не было, наоборот, многие идеологические ценности были общими. Разделяя мнение исследователей, что вопросы классификации не могут быть принципиальными, автор придерживается в работе молеровской классификации, с одним исключением: из-за явного недостатка источников почти не удалось получить сведений о «движении сельского населения», поэтому оно исключено из нашего списка, следовательно, остались младоконсерваторы, «фёлькише», национал-революционеры, «бюндише».

Помимо такого организационного «плюрализма» рассматриваемый феномен консерватизма имел еще одну особенность. Наиболее примечательно и необычно в «консервативной революции» было то, что в ней исчезли различия между правыми и левыми, а также то, что консервативных целей предполагалось добиться революционным путем. Если леворадикальные революционеры желаемое видели в будущем, то «консервативные революционеры» – в прошлом[995]. Причем это прошлое «конструировалось» с такой же фантазией, как и левая утопия будущего.

Во многом радикализм, а также политическая и идеологическая ориентация «консервативной революции» зависела от бывших фронтовиков, они составляли в ней главное ядро. После роспуска армии в 1919 г. возникли многочисленные добровольческие корпуса, которые были сформированы для сохранения внутреннего порядка в Берлине, Верхней Силезии, Прибалтике, Руре. Почти столь же известный, как и упоминавшийся Э. Юнгер, писатель межвоенной Германии, также бывший фронтовик и доброволец, Эрнст фон Заломон (1902–1972) в знаменитом романе «Презренные» (1930) описывал борьбу добровольцев в Прибалтике. Заломон рисовал участников добровольческих корпусов как беспредельных нигилистов, которые мстили за чувства отчаяния и бессилия вследствие военного поражения Германии. Добровольцы в упомянутом романе представали как люди, полные жажды борьбы, они стремились к войне, приключениям, разрушению, большинство из них не знало, что хочет, а что они имели, то их не устраивало. Беззаконие, национализм, авантюризм – вот определяющие черты атмосферы добровольческих корпусов. Зенита своего влияния на общество добровольческие корпуса достигли в начале 20-х гг. Когда положение стабилизировалось, часть добровольческих корпусов трансформировалась в политические союзы борьбы. Особенно значительно вчерашние добровольцы были представлены в «бюндише» и национал революционном крыле «консервативной революции». Главной чертой добровольческих корпусов, а затем и разнообразных «союзов борьбы», возникших на их основе, был антиреспубликанизм. В среде добровольцев, привыкших в армии к отношениям приказа и подчинения, отвращение к республике было всеобщим. Один из вождей добровольцев, основатель «Стального шлема» фабрикант прохладительных напитков (от его имени происходит название «сельтерская») однорукий капитан Зельдте однажды следующим образом высказался в адрес республики: «Если сегодня вдохнуть политический воздух Германии, то легкие до пупка окажутся в дерьме»[996]. Бывшие фронтовики преимущественно скептически относились к республиканской Германии, они смеялись над стремлением буржуазии к безопасности, к обеспеченным во всех отношениях гарантиям существования, смеялись над ее мещанством, банальностью и посредственностью. Потребности буржуазии в безопасности противопоставлялось динамичное жизненное начало в духе Ницше и Сореля. Отсюда и стремление к революции особого свойства – «консервативной революции», в которой «правые» ценности доминировали. Надо отметить, что ценности «консервативной революции» обладали довольно большой притягательной силой, воздействие которой испытывали на себе не только фронтовики. Самым известным «перебежчиком» в консервативный лагерь был председатель профсоюза строительных рабочих социал-демократ Август Виннинг. С 1918 по 1920 г. Виннинг был государственным уполномоченным по Прибалтике и оберпрезидентом Восточной Пруссии, в 1921 г. он поддержал Капповский путч, после чего окончательно порвал с социал-демократическим движением, и его политическое сознание все более стало приобретать черты «консервативной революции». Нацистская «революция», впрочем, его не увлекла, как и большую часть деятелей «консервативной революции», несмотря на попытки нацистов заполучить популярного политика и опытного организатора в свои ряды[997].

В целом «консервативная революция» представляла собой антикапиталистическое, антилиберальное, антизападное движение – эти формальные признаки и позволяют объединить разношерстные консервативные группы в единое целое. Общее теоретическое основание «консервативной революции» составили труды упомянутых уже Шпенглера, Мёллера, Юнгера, Шмитта, Юнга и других консервативных мыслителей и публицистов периода Веймарской республики. Надо отдать им должное: среди различных вариантов переустройства Германии был целый ряд интересных и даже захватывающих, что делает изучение «консервативной революции» весьма увлекательным занятием.

Очень важно иметь в виду, что «консервативная революция» не была уникальной в Европе, наоборот, это стремление к «здоровому фашизму» (выражение американского историка Фрица Штерна), идущее от Достоевского и Ницше[998], было общеевропейским. Это блестяще показал Эрих Нольте в книге «Фашизм и его эпоха»[999]. Родословную европейской правой, выродившейся в фашизм, он начинал с развернувшейся в Европе в конце XIX в. борьбы против демократии, коррупции, парламентаризма, эксплуататорского капитализма, материализма. Впервые в политический план эти настроения перевели Жорж Моррас, Жорж Сорель, Эрнст Дрюмон, Ипполит Тэн, де ла Тур дю Пен. Во Франции борьбу правых серьезно затрудняло то обстоятельство, что для французов 1789 г. был и остается великим мифом и в практическом плане демократии и парламентаризму очень трудно противодействовать, поэтому французские правые добрались до власти с посторонней помощью лишь в 1940 г. В Германии же национальным мифам, имевшим антизападный характер, почти ничего не противостояло.

В период Веймарской республики политический консерватизм в Германии имел, по словам Хайди Герстенбергер, три возможности развития. 1. Он мог стать реакционным (требовать реставрации монархии). 2. Он мог стать легитимистским (встав на почву республики, попытаться изменить конституцию). 3. Он мог перейти во внепарламентскую оппозицию, подготавливая базу для изменения существующей системы. «Консервативная революция» избрала третий путь, после чего монархический и легитимистский консерватизм в Германии сделался анахронизмом[1000]. Возникла парадоксальная ситуация, когда революционной была не только левая часть политического спектра (что естественно), но и правая ее часть, что является весьма необычным и новым в политической истории Европы.

Между отдельными течениями «консервативной революции» имеются довольно существенные различия, но объединяет их общий «антизападный аффект». По большому счету «консервативная революция» ставила перед собой задачу истинно национальной немецкой революции, которая создаст новый тип человека. Миф нового человека у разных направлений «консервативной революции» был различен в позитивных установках, но полностью идентичен в негативных. Новый тип человека должен быть во всем противоположен буржуазному обывателю. Идеологи «консервативной революции» создавали атмосферу ненависти к демократии, республике, парламентаризму. Этому неприятию республики способствовала необыкновенная степень свободы преподавания в системе школьного образования Веймарской республики. Да и в целом демократические свободы Веймарской республики обернулись в конце концов против нее самой: «обороноспособной» Веймарская республика никогда не была. В наиболее концентрированном виде несовместимость Веймарской демократии и немецкого политического опыта проявилась в мифе нации, который носил в «консервативной революции» наиболее универсальный характер. «Консервативная революция» в отличие от традиционного европейского консерватизма, почти всегда отвергавшего националистические ценности, напротив, ориентировалась на них. Различию придавал большое значение знаток европейского консерватизма Панайотис Кондилис в своем исследовании о природе европейского консерватизма[1001]. Экспансивный демон немецкого национализма возник еще во времена Фихте, и когда ни «бидермайер», ни бисмарковский рейх, ни вильгельмовская эпоха не принесли подлинной национальной идентичности, вот тогда-то национализм и дождался своего времени в годы Веймарской республики. Крайняя степень национализма – шовинизм, соединенный с империализмом, традиционно воспринимался как необходимость даже немецкими либеральными мыслителями (Максом Вебером и Фридрихом Науманом) и нашел свое полное выражение в политической идеологии «консервативной революции». Все другие мифы «консервативной революции» – немецкий социализм, авторитарное государство, миф расы, миф Третьего рейха – были тесно связаны с национальным мифом, и в идеологических «коктейлях» различных групп «консервативной революции» они были перемешаны в различных пропорциях. Абсурдные с точки зрения мифов демократии рецепты «консервативной революции» получили распространение в ней вследствие того, что разумные и умеренные действия были в тогдашних немецких условиях почти невозможны. Если пытаться искать одно какое-нибудь объяснение для возникновения «консервативной революции», то ни к чему не придешь, ибо на самом деле необходимо учесть множество обстоятельств, тем более что, как уже отмечалось, в ней имеет место довольно широкий политический и идеологический спектр. Плюрализм взглядов «консервативной революции» был главной причиной ее поражения в Веймарскую революцию и от сил демократии, и после 1933 г. от нацистского государства. Тот факт, что нацистов также можно рассматривать первоначально как часть «консервативной революции», ничего не меняет, ибо они развили собственную динамику, по своей природе принадлежавшую другой действительности – действительности тоталитарного режима.

5.1. Младоконсерваторы

Духовно наиболее динамичной и публицистически плодотворной группой «консервативной революции» были младоконсерваторы, их идеи оказали сильнейшее влияние на весь правый спектр, на НННП, на «Стальной шлем», на почвенно-народническое (фёлькишское) движение и «бюндише». В отличие от старого прусского консерватизма, идеалы которого были ограничены троном и алтарем и который был весьма сдержан в отношении политической идеологии и обращения с ней к массам, младоконсерваторы как раз были активны в сфере политической идеологии. Младоконсерваторы выступали за обновление немецкого общества, выражавшееся в их теории в ликвидации буржуазной республики и преодолении капитализма корпоративной организацией общества, восстановлении авторитарной политической системы, как в наилучшей степени отвечающей немецкому сознанию, а также в создании истинно народной общности всех немцев. Поскольку в младоконсерватизме исходный пункт теории иррационален, то, естественно, никакой речи о единой теории общества и быть не может, вместо этого постулировался миф нации. Ради реализации этого мифа младоконсерваторы были готовы к национальной революции, такая необычная ориентация консерваторов была возможна только в условиях Веймарской республики. В этом отношении американский историк Курт Эпштейн весьма резонно замечал, что немецкие младоконсерваторы «могли сыграть свою парадоксальную роль революционных консерваторов только в таком обществе, в котором традиционный консерватизм уже невозможен»[1002].

К младоконсервативному течению «консервативной революции» относились многие писатели и публицисты Веймарской республики: Меллер ван ден Брук, Эдуард Штадлер, Эдгар Юлиус Юнг, Генрих фон Глейхен, Мартин Шпанн, Отмар Шпанн, Макс Хильдеберт Бём, Франц Шаувекер, Гельмут Франке, Фриц Хильшер, Эрнст фон Заломон, Вернер Боймельбург и другие. Когда 28 июня 1919 г. немецкая делегация подписала Версальский договор, группа перечисленных выше интеллигентов решила основать «Июньский клуб» в противовес леволиберальному «Ноябрьскому клубу» (в память Ноябрьской революции 1918 г.). Духовно в «Июньском клубе» доминировал Мёллер ван ден Брук, собственно, названный клуб возник из личных приверженцев Мёллера, а затем к ним присоединилось основанное Генрихом фон Глейхеном «Объединение за национальную и социальную солидарность», а также созданная Эдуардом Штадлером «Антибольшевистская лига». На вечерах «Июньского клуба» присутствовало до 120–150 человек, часто приглашались гости, здесь проводились дискуссии на разные темы. Для систематизации такого рода работы в клубе в 1920 г. была основана собственная политическая академия (что-то вроде политпросвета), во главе этой академии, получившей наименование «Политическая коллегия», стал Мартин Шпан. В результате работы «Политической коллегии» с 1920 по 1925 г. было прочитано 39 учебных курсов для учителей, редакторов газет, политических активистов, сельских хозяев, студентов[1003]. Младоконсервативный «политпросвет» сохранился и в годы стабилизации Веймарской республики, когда «Июньского клуба» уже не существовало. Он распался после смерти Мёллера (1928), на его месте возник «Младоконсервативный клуб», а в начале 1930-х гг. до прихода к власти нацистов существовал «Клуб господ» (Herrenklub), воспринявший наследство двух прежних организаций младоконсерваторов. «Клуб господ» был создан Генрихом фон Глейхеном, графом Генрихом фон Альверслебеном и Вальтером Шотте. 1 июня 1932 г. с назначением члена «Клуба господ» Франца фон Папена канцлером и еще двух членов клуба министрами, казалось, исполнилась мечта младоконсерваторов о власти, но практически добиться чего-либо в политике они не смогли. Курт Зонтеймер в своей работе об антидемократическом мышлении в Германии писал, что «Июньский клуб», а затем «Клуб господ» были самыми значительными антиреспубликанскими центрами в начале 30-х гг.[1004] Главный потенциал влияния младоконсерваторов состоял не в политическом воздействии, влиянии на события, а в большом публицистическом влиянии. Наиболее солидные немецкие журналы и некоторые известные газеты по существу находились в их распоряжении: самый старый и авторитетный журнал в Германии «Немецкое обозрение» (Deutsche Rundschau), редактор Рудольф Пехель, весьма основательный и влиятельный «Прусский ежегодник» (Preußische Jahrbücher), Вальтер Шотте, «Гренцботе» (Grenzbote), Мартин Бём, «Немецкая работа» (Deutsche Arbeit), Фридрих Рер, популярная ежедневная газета «Дойче альгемайне цайтунг» (Deutsche Allgemeine Zeitung), Пауль Фехтер, «Зюддойче цайтунг» (Süddeutsche Zeitung), Пауль Коссман. Нельзя не указать, что младоконсерваторы имели ключевые позиции в самой крупной военизированной организации правых «Стальном шлеме» (в середине 20-х гг. в нем насчитывалось до 500 тыс. членов). Во главе просветительского отдела «Стального шлема» находился известный младоконсерватор Эдуард Штадлер.

Чем же отличались младоконсерваторы от других течений «консервативной революции»? Прежде всего отметим общее – в негативных установках все группы «консервативной революции», плюс нацисты и коммунисты были совершенно едины, все их установки были направлены на разрушение республики, демократии, парламентаризма. Общим для них всех является примат внешней политики. Что касается различий, то младоконсерваторы в гораздо меньшей степени были склонны к утопии «национального» социализма, они скептически относились к орденской организации, очень распространенной среди других течений «консервативной революции». От молодежного движения «бюндише» младоконсерваторов отличало то, что молодежное и крестьянское движение имело специфические задачи, определяемые своей средой. Младоконсерваторы отрицательно относились к антисемитизму: например, Мёллер связывал прогресс человеческой цивилизации со смешением рас, а не наоборот. Почвенно-народническое (фёлькишское) движение было субстратом всей «консервативной революции», и младоконсерваторы не стремились отмежеваться от него, хотя «фёлькише» интересовались почти исключительно расовыми проблемами и не внесли какого-либо вклада в оформление антилиберального государственного мышления. В целом младоконсервативное движение было интеллектуальным, в нем участвовали люди почти исключительно из верхних слоев общества. Вероятно, потому что младоконсерваторы не имели никакого отношения к политике, им менее всего были присущи демагогические черты. В отличие от «фёлькише» они не выделялись особой фанатической приверженностью ко всему германскому.

Самым важным в младоконсерватизме был антилиберализм, однако их не интересовали исторические проявления либерализма, его конкретно-исторические формы, а лишь отвлеченные принципы, потому что либерализм в Германии никогда не был актуален; впрочем, в ХХ в. либеральные принципы на деле уже нигде не существовали, они были заменены, точнее, в мире начался процесс смены либеральной демократии социальной демократией. Соответственно, сколь абстрактен был диагноз, столь же абстрактны были и средства лечения болезни. Тем и отличался младоконсерватизм от старого консерватизма, что он был полностью антиисторичен; младоконсерваторы орудовали утопией не из будущего (как левые), а из прошлого, правда, утопия в любом виде является исторически реакционной. Средством возрождения прошлого у младоконсерваторов была корпоративная теория, к обсуждению которой мы приступаем.

Человеком, который в наиболее полном виде разработал корпоративную теорию, был Отмар Шпанн, поэтому по своему влиянию на младоконсервативное движение он равен Мёллеру, Юнгу и Шмитту. О. Шпанн (1878–1950) был профессором права Брюнского (ныне Брно) университета в 1909–1918 гг., затем был изгнан чехами, преподавал в Вене. Биография О. Шпанна была типична для большинства деятелей «консервативной революции»: происхождение из мелкой буржуазии, участие в войне, академическая карьера. Вполне в духе времени Шпанн пытался следовать своим провозглашенным принципам и в жизни – мечтая о государстве, управляемом духовной элитой, он собрал круг учеников, напоминавший религиозный орден. Такой стиль был характерен и для других «консервативных революционеров» как попытка превратить утопию в жизнь. На Шпанна большое влияние оказали романтики первой половины XIX в. Новалис, Шеллинг, Александр Мюллер, Франц фон Баадер. Для всех этих мыслителей было характерно представление об общности как о мистическом единстве и об уникальном пути нации. Это представление о государстве как об отражении некой целостности было характерно для мировоззрения, названного австрийским экономистом Карлом Прибрамом «универсализмом»[1005]. Для этого мировоззрения характерно не логическое, а интуитивное понимание истины.

[960] Benz W., Graml H. (Hg) Biographisches Lexikon zur Weimarer Republik. München, 1988. S. 166.

[961] См.: Knoll J. Konservative Kriesenbewußtsein am Ende der Weimarer Republik // Deutsche Rundschau, 1961, N 10. S. 931.

[962] Jones L. Edgar Julius Jung: The conservative revolution in theory and practice // Central European History. 1988. V. 21. № 2. P. 142.

[963] Jung E.J. Die Herrschaft der Minderwertigen. Berlin, 1927.

[964] Цит. по: Sontheimer K. Antidemokratisches Denken. S. 120.

[965] Цит. по: Gerstenberger H. Die revolutionäre Konservatismus. S. 96.

[966] Jung E. J. Die Herrschaft der Minderwertigen, Berlin, 1930. S. 21.

[967] Jung E.J. Die Herrschaft der Minderwertigen. S. 379.

[968] Ibid. S. 91.

[969] Ibid. S. 378.

[970] Цит. по: Gerstenberger H. Die revolutionäre Konservatismus. S. 100.

[971] Jung E.J. Die Herrschaft der Minderwertigen. S. 378.

[972] Ibid. S. 152.

[973] Jung E.J. Die Herrschaft der Minderwertigen. S. 153.

[974] Ibid. S. 468.

[975] Ibid. S. 428.

[976] Ibid. S. 219.

[977] Jung E.J. Die Herrschaft der Minderwertigen. S. 273.

[978] Jung E.J. Volkserhaltung // Deutsche Rundschau, 1930, März. S. 188.

[979] Ibid. S. 189.

[980] Цит. по: Sontheimer K. Antidemokratisches Denken. S. 171.

[981] Jung E. J. Die Herrschaft der Minderwertigen. S. 280.

[982] Jung E. J. Die Herrschaft der Minderwertigen. S. 124.

[983] Ibid. S. 124.

[984] Ibid. S. 131.

[985] Knoll J. Konservative Kriesenbewußtsein. S. 934.

[986] Jones L. Edgar Julius Jung. P. 149.

[987] Цит. по: Knoll J. Konservative Kriesenbewußtsein. S. 938.

[988] Цит. по: Gerstenberger H. Die revolutionäre Konservatismus. S. 7.

[989] Цит. по: Knoll J. Konservative Kriesenbewußtsein. S. 939.

[990] Mohler A. Die konservative Revolution in Deutschland. Stuttgart, 1950.

[991] «Бюндише» – прилагательное от слова Bund – союз.

[992] «Фёлькише» – прилагательное от слова Volk – народ, в отличие от Nation – нация, народ, понимаемый как буржуазная общность. В настоящей работе этот термин употребляется в значении почвенно-народническое движение.

[993] Sontheimer K. Antidemokratisches Denken. München, 1968.

[994] Gerstenberger H. Die revolutionäre Konservatismus. Berlin, 1969.

[995] Fairly H. Spoiled child of Western World. Garden City, 1977. P. 276.

[996] См.: Der Spiegel. 1967. № 42. S. 80.

[997] Ribhegge W. August Winnig. Eine Persӧnlichkeitsanalyse. Bonn, 1973. S. 20–22.

[998] Stern F. Der Traum von Frieden und Versuchung der Macht. Berlin, 1988. S. 172.

[999] Nolte E. Der Faschismus in seiner Epoche. München, 1963. Passim.

[1000] Gerstenberger H. Die revolutionäre Konservatismus. S. 31.

[1001] Kondylis P. Konservatismus. Stuttgart, 1986. S. 475.

[1002] Epstein K. Die Ursprünge des Konservatismus in Deutschland. Frankfurt/M., 1973. S. 24–25.

[1003] Petzold J. Konservative Theoretiker des deutschen Faschismus. Berlin, 1982. S. 95.

[1004] Sontheimer K. Antidemokratisches Denken. S. 32.

[1005] Джонстон У. Австрийский Ренессанс. С. 471.