В целом на выборах СДПГ потеряла 3 места (со 136 до 133), больше всего потеряли республиканские партии – Демократическая партия, Государственная партия и Немецкая народная партия. И без того значительный террор СА еще более усилился, поэтому для предотвращения беспорядков Гинденбург 9 августа издал чрезвычайный закон против террора, за него была введена смертная казнь. С этого момента Гитлер начал рассматривать правительство Папена как вражеское. Сам же Папен в результате выборов ничего не добился: с 10 по 13 августа проходили переговоры Гитлера с Гинденбургом и Папеном, Гитлер обвинял президента в узурпации власти, но Гинденбург стоял на своем, не желая видеть Гитлера канцлером, полагая, что нацисты используют власть односторонне. 13 августа президент в беседе с Гитлером отказал последнему в канцлерстве кратко и нелюбезно на том основании, что, по совести, не может взять на себя ответственность за это назначение человека, который требует всей полноты власти для себя и для своей партии, что не соответствует конституции.
30 августа заседания нового рейхстага открыла Клара Цеткин как старейший депутат; она произнесла боевую коммунистическую речь, в которой высказала пожелание открыть вскоре в этом же качестве первое заседание Совета новой социалистической Германии. За этим последовал роспуск рейхстага, причем даже после объявления об этом президент рейхстага Геринг поставил на голосование резолюцию коммунистов о вотуме недоверия правительству, которая и была принята 512 голосами против 42. Это был самый большой триумф совместной игры нацистов и коммунистов против республики. Этот триумф оказался, впрочем, недолгим, поскольку по приказу президента рейхстаг перестал существовать. Новые выборы были назначены на 6 ноября[1158].
Положение Папена в рейхстаге по-прежнему было катастрофическим: 12 сентября за вотум недоверия его правительству проголосовало 512 из 608 депутатов. Папен держался исключительно личной симпатией к нему президента. Правда, во внешнеполитической сфере Папен достиг многого: на Лозаннской конференции он добился (украв лавры у Брюнинга) отмены запланированных на 10 лет платежей по плану Юнга.
10 октября 1932 г. Гинденбург на встрече с Гитлером, устроенной Шлейхером, вновь отверг предложение о включении нацистов в правительство.
Досрочные выборы в рейхстаг состоялись 6 ноября 1932 г. (пятые большие выборы за год) – в этот день окончательно погибла самая простая надежда – на возвращение Германии к нормальному состоянию. Нацисты потеряли 2 миллиона голосов, число их мандатов сократилось с 230 до 196. Иные наблюдатели выражали надежду, что НСДАП вскоре исчезнет с той же внезапностью, как и появилась в 1930 г. Но НСДАП по-прежнему имела несомненное численное превосходство, а большинство потерянных нацистами голосов осталось у правых, перейдя к НННП Гугенберга.
Куда более необычное и тревожное впечатление оставляли результаты выборов в рамках левого крыла. Коммунисты продолжали подниматься и добились 100 мандатов. Их победа была за счет СДПГ, которая потеряла 12 мандатов. Итак, внутри левого крыла радикальные силы укрепились, и самым поразительным было то, что коммунисты в Берлине, приобретя около 140 тысяч голосов, далеко обошли СДПГ и были теперь в столице рейха почти также сильны, как нацисты и социал-демократы, вместе взятые. Также коммунисты превосходили социал-демократов в Руре и Средней Германии[1159].
За три дня до выборов нацисты и коммунисты провели совместную стачку берлинских транспортных рабочих для оказания давления на правительство и дальнейшего разрушения республики. Сотрудничество коммунистов и нацистов для общественности Веймарской республики было сенсационным и обескураживающим. Нацисты и коммунисты организовали дикую забастовку, начатую против воли профсоюза совместно с Красной профсоюзной оппозицией (РГО) и НСБО. Поводом к забастовке было понижение зарплаты, которого требовали муниципальные власти, чтобы выровнять зарплату на различных городских предприятиях. По существу, речь шла о забастовке ради сохранения неравенства. Участники забастовки (особенно нацисты) были настроены весьма радикально. Берлинское транспортное общество лишь с большим трудом могло поддерживать частичное функционирование транспорта. На РГО в эту забастовку оказывали давление «инструкторы, которые даже не говорят, как следует по-немецки». Зато они, по словам одного из лидеров коммунистов, «являются самыми подходящими элементами для того, чтобы внести подлинный революционный подъем в настроения рабочих масс»[1160].
Неудача нацистов на выборах 6 ноября была следствием некоторого улучшения конъюнктуры, падение производства прекратилось, безработица чуть сократилась. Рейхстаг после выборов 6 ноября оказался вновь недееспособным: ни «Гарцбургский фронт», ни республиканские партии во главе с СДПГ не имели большинства, большинством обладала лишь коалиция НСДАП и КПГ, но она годилась только для разрушения, а не для позитивной работы. Любимец Гинденбурга Папен даже в собственном кабинете не имел большинства, но он из последних сил держался за канцлерство. Дальше Гинденбург тянуть уже не мог, и вопрос о формировании правительства был передан в рейхстаг. Папен надеялся, что в рейхстаге ничего не достигнут и все останется по-прежнему, так оно и вышло.
19 и 21 ноября вновь состоялись переговоры между Гитлером и Гинденбургом, они вновь были безрезультатными. Известный английский публицист Гарольд Ласки в конце ноября писал: «Дни, когда национал-социализм представлял собой опасность, прошли. Если не принимать во внимание случайности, то Гитлер скорее всего закончит свои дни в какой-нибудь баварской деревне, а по вечерам будет рассказывать, как он когда-то чуть не опрокинул германский рейх»[1161].
Гитлер уверял на упомянутых ноябрьских переговорах с Гинденбургом, что большевизация народных масс стремительно нарастает и если его движение погибнет, то в Германии будет «18 миллионов марксистов, в том числе, вероятно, от 14 до 15 миллионов коммунистов». Прелат Каас, лидер партии Центра, также говорил Гинденбургу, что «нам предстоит тяжелая зима; на одной стороне стоит 12 миллионов немцев в левой оппозиции, на другой 13,5 миллионов в правой оппозиции. Поэтому целью должно быть объединение нации, включая национал-социалистов».
Но Гинденбург вновь отказал Гитлеру.
Для того чтобы вывести страну из неопределенной ситуации, у Гинденбурга 1 декабря 1932 г. состоялось знаменитое совещание с Папеном и министром рейхсвера Шлейхером. На этом совещании Папен предложил радикальный план: запретить КПГ, НСДАП и править некоторое время вообще без рейхстага (пойти, как Бисмарк, на «конституционный конфликт»). Это предложение Папена – приступить одновременно к фронтальной атаке и против нацистов и коммунистов, 85-летний старик со слезами (по свидетельству Папена) отверг, сказав, что он слишком стар, чтобы на старость лет брать на себя ответственность за гражданскую войну. Поэтому было решено предоставить фон Шлейхеру возможность попытать счастья с Божьей помощью.
У Курта фон Шлейхера (в пику Папену) была своя идея – так называемая «концепция поперечного фронта» (Querfront), возникшая из невозможности пойти по самому простому пути и объединить все демократические партии против КПГ и НСДАП. «Социальный генерал» Шлейхер (он по убеждениям был левее Папена и Гинденбурга) предложил президенту такой план: расколоть НСДАП с помощью Грегора Штрассера (Гитлера невозможно было столкнуть с точки зрения «все или ничего»), которому он обещал место в правительстве, получив таким образом 60 мандатов, затем вместе с СДПГ, профсоюзами, демократическими партиями сколотить большинство и создать правительство Шлейхера и таким путем избежать нарушения конституции, что понравилось президенту. Сведя в коалицию радикальное крыло НСДАП и лидеров профсоюзов, Шлейхер хотел иметь возможность проводить жесткую экономическую политику. План Шлейхера очень напоминал союз рабочих и солдат в «Пруссачестве и социализме» Шпенглера и «тотальную мобилизацию» у Эрнста Юнгера. Ввиду бездеятельности СДПГ, приходилось действовать через АДГБ. Шлейхер действовал через второго человека в НСДАП Грегора Штрассера, которого считали самым большим радикалом в партии, и взносы отдельных промышленников в кассу НСДАП как раз преследовали цель поддержать умеренного Гитлера против социалистических тенденций Штрассера. Однако Шлейхер имел репутацию «социального генерала». Имея в виду последнее обстоятельство, Штрассер и согласился с ним сотрудничать[1162].
Гинденбург 2 декабря принял отставку Папена, а 4 декабря канцлером стал Шлейхер. Однако план Шлейхера казался реализуемым только самому Шлейхеру и Гинденбургу: СДПГ и профсоюзы относились с недоверием к Шлейхеру (6 января 1933 г. правление СДПГ отвергло всякое сотрудничество с ним; любопытно, что Густав Носке счел это грубейшей ошибкой), прусские юнкера презирали его за «аграрный большевизм», как и Брюнинга (в конце июля 1932 г. Шлейхер в речи по радио заявил, что не будет защищать «отжившие формы собственности»[1163]). Гитлер же со своей стороны своевременно разделался с левыми в НСДАП, исключив Грегора Штрассера из партии, и восстановил партийное единство. В то время, когда Штрассер, вместо того чтобы давить на партию, уехал в отпуск в Италию, Гитлер распустил административное ядро партии – ПО (политическую организацию) и создал вместо него центральное партийное бюро во главе с лично преданным ему Рудольфом Гессом[1164].
В это время разобиженный Папен решил сам проявить инициативу и пошел на контакт с Гитлером. Успеху этой акции Папена содействовало то обстоятельство, что промышленные круги с большим недоверием относились к «социальному генералу» Шлейхеру: его контакты с профсоюзами, левым крылом НСДАП внушали опасения крупным предпринимателям. Поэтому интрига Папена быстро увенчалась успехом, тем более что он имел значительное влияние на Гинденбурга; сам по себе Папен, разумеется, ничего не значил. 4 января 1933 г. состоялась встреча Гитлера и Папена в доме кельнского банкира Шредера. Эта встреча рассматривается в марксистской историографии как решающее доказательство поддержки промышленниками НСДАП, но искать причину возвышения Гитлера в помощи промышленников нельзя: Эрих Нольте справедливо писал, что НННП получала от промышленности денег гораздо больше нацистов и осталась слабой[1165]. Традиционная правая и правый центр дали Гитлеру то, в чем он нуждался гораздо больше денег, – респектабельность. На упомянутой встрече у Шредера Папен заявил, что готов стать в правительстве Гитлера вице-канцлером. Альфред Гугенберг также высказался за этот вариант, правительство Шлейхера он считал социалистическим и интернациональным, на его взгляд, оно несло опасность большевизма.
Во второй половине января события разворачивались с калейдоскопической быстротой. 22 января 1933 г. Гитлер встретился с сыном президента Оскаром. 23 января Шлейхер просил Гинденбурга распустить рейхстаг и назначить новые выборы, но Гинденбург ему отказал, ведь новые выборы означали бы полную дискредитацию президента, а запрещать КПГ и НСДАП он снова не захотел, как и пять дней спустя. 26 января на совещании у Папена по поводу распределения портфелей Гугенберг сказал: «Если Гинденбург останется президентом и руководителем рейха, Папен будет вице-канцлером, я возьму на себя хозяйство, Зельдте станет министром труда, то мы обуздаем Гитлера»[1166].
28 января 1933 г. Шлейхер подал в отставку, получив отказ на те же просьбы, что и 23 января. Папен и Гитлер и слышать ничего не захотели о том, чтобы его оставить министром рейхсвера. Папену было поручено президентом «выяснить политическое положение», на официальном языке это означало, что Папену следует озаботиться формированием нового правительства. Папен использовал свой статус для того, чтобы совместно с сыном Гинденбурга Оскаром и государственным секретарем Мейсснером атаковать президента, чтобы он назначил Гитлера канцлером, что бояться нечего и так далее… На все предупреждения в отношении решительности Гитлера Папен отвечал: «Вы ошибаетесь, мы его просто ангажировали»[1167].
Еще 27 января начальник отдела личного состава рейхсвера генерал фон Хаммерштейн и генерал Буше-Иппенбург собственными ушами слышали от Гинденбурга: «Господа, напрасно вы меня считаете способным назначить этого австрийского ефрейтора рейхсканцлером»[1168], а уже 29 января Гинденбург был сломлен. Ему был представлен список министров, в кабинете 5 консерваторов противостояли 4 нацистам во главе с канцлером Гитлером. Список был одобрен Гинденбургом, он предложил Гитлеру и его коллегам явиться для официального вручения полномочий на следующий день в 11.00. Это был понедельник 30 января 1933 г. В то утро события развивались драматически, вот как они описаны в фундаментальном труде Эриха Эйка.
В последний момент перед тем, как идти к президенту, Гитлер неожиданно высказался о необходимости проведения новых выборов в рейхстаг, о чем во время предшествующих переговоров речи не было по понятным причинам. Гугенберг в отличие от других сразу понял, что дело заключается в выводе из игры президента, и сказал: «нет». Казалось, образование правительства в самый последний момент поставлено под угрозу и Гитлеру уже не стать канцлером. Гугенберг не поддавался ни на какие уговоры, а Гитлер был в отчаянии. Неожиданно в комнату влетел государственный секретарь Мейсснер с часами в руках: «Господа, присяга президенту назначена на 11.00, а сейчас 11.15. Вы не можете дольше заставлять ждать президента». Надо отметить, что Гинденбург слыл до крайности пунктуальным человеком. И в этот момент Гугенберг сдался.
Заставить ждать президента оказалось страшнее, чем выдать весь немецкий народ демагогу. Уговоры Гитлера, Папена, Нейрата Гугенберг мог выдержать, но распорядок дня президента, отличавшегося фанатичной пунктуальностью, нарушить было выше его сил. Годами упрямый реакционер и националист Гугенберг портил жизнь республиканским правительствам, саботировал любой поворот к лучшему в республике, децимировал собственную партию. И вот представился единственный случай, когда его упрямство действительно могло отвратить от немецкого народа опасность, и Гугенберг оказался мягче воска, так как нельзя было заставить ждать Гинденбурга[1169].
В прежней отечественной историографии часто говорилось о заговорщиках, своими кознями приведших к власти Гитлера – это не так. Гитлер законным образом получил мандат канцлера, поскольку он представил доказательство, что не стремится к полноте власти, к однопартийной системе господства. В кабинете Гитлера его сторонники составляли меньшинство, а сам он был поставлен под опеку в силу необычного условия, а именно – пункта, в соответствии с которым он имел право выступать перед рейхспрезидентом лишь в присутствии вице-канцлера фон Папена. Если при образовании этого правительства и случилось нечто незаконное, то речь шла о незаконности и некорректности, направленной против Гитлера: обузданный и поставленный в определенные рамки Гитлер означал вынужденное разрешение беспрецедентного кризиса.
Гугенберг и Папен не без оснований могли считать, что Гитлер быстро образумится и перейдет к будничной работе в кабинете, где у него формально не было никакой возможности маневра. К тому же важнейшие посты министра иностранных дел и обороны занимал сам рейхспрезидент. Но консерваторы вряд ли рассчитывали на ликование и радостное возбуждение, воцарившееся во всей Германии после получения известия о назначении Гитлера. Никогда широкие народные массы не приветствовали и не встречали таким ликованием ни одно правительство Веймарской республики. Даже в маленьких городках были устроены массовые факельные шествия, а на их пути стояли многочисленные воодушевленные зрители. В Берлине по улицам текли гигантские колонны, не нуждавшиеся в полицейской защите и окружённые симпатией наблюдателей[1170].
За рубежом сообщение о назначении Гитлера рейхсканцлером никто не воспринял как катастрофу, для всех это было рядовое событие. Лондонская «Таймс» написала о назначении Гитлера как о «логическом развитии» предшествующей политики[1171].
Для Гитлера же дальнейшее уже было делом техники, все инструменты внепарламентского режима были уже давно готовы, нужно было лишь их использовать, дилетантская попытка консерваторов нажить вместе с нацистами себе политический капитал пошла на пользу только НСДАП. В течение года НСДАП могла перенести культ фюрера на весь немецкий народ и ввести его, как писал биограф Гитлера Й. Фест, «в состояние возбуждения, которое было смесью самообмана, идеализма, страха, готовности к жертве и веры»[1172]. Похоже, вполне искренне описал ситуацию известный немецкий социал-демократ Вильгельм Гейне в письме своему коллеге Карлу Зеверингу в 1933 г.: «В начале этого года я вновь и вновь задаю себе вопрос, как могло произойти, что кучка бездельников и негодяев оказалась у власти и разрушила все то, что было создано демократией. Обычно я нахожу виновников не только в наших политических противниках и неблагоприятных политических обстоятельствах. Каждая партия должна себя спросить, какую часть вины несет она сама. Но я напрасно каждый раз ломаю голову, я должен признать, что не знаю, как должна была действовать наша партия»[1173].
Консерваторы в правительстве сначала были изолированы, а затем и вытеснены. Гугенберг вскоре вышел из правительства и поселился в своем имении. Фест с известным юмором писал, что «редко в истории события столь точно совпадали с ситуацией старинной поговорки, что, садясь за один стол с чертом, нужно иметь длинную ложку»[1174]. Фест резонно спрашивал, а кто, собственно, играл роль черта в этом застолье? На этот вопрос нет ответа. В любом случае в нацистском продвижении к власти ключевую роль сыграло не то обстоятельство, что они были первыми в рейхстаге (коммунисты не смогли бы, даже получив 40 % мест в рейхстаге, прийти к власти), а то, что их поддержал правый политический спектр.
Как писал Эрнст Нольте, переход власти к нацистам представлял собой политический переворот, но никак не социальную революцию. Или это была такая революция, которая не произрастала из войны и не порождала войну гражданскую, не разрушала экономические и политические связи с остальным миром. Однако с этими оговорками все же следует вести речь о всеохватывающей и самой радикальной политической революции из тех, какие когда-либо случались в европейских государствах на протяжении XIX – ХХ вв.[1175]
6.3. Феномен Гитлера и «консервативная революция»
Как сталинизм немыслим без Сталина, так еще в больше степени немыслим нацизм без Гитлера. Гитлеровские идеи базировались на трех аксиомах: социал-дарвинизме с его извечной борьбой между народами и расами, приоритете расы перед личностью и ведущей роли выдающейся личности[1180]. Последняя аксиома совершенно доминировала: в национал-социализме не было определенной идеологии, не было определенной политической линии, не было какой-либо устойчивой морали или открытой, определимой аморальности, не было определенных и устойчивых политических структур (все строилось на поощряемой Гитлером борьбе компетенций), не было «руководящей и направляющей» роли партии, которая в политическом плане была пустым местом, вообще ничего не было в сфере власти, кроме персоны фюрера Адольфа Гитлера, который являлся единственным источником власти и ее безраздельным хозяином, он же был идеологией Третьего рейха, а также «харизматическим», пользуясь терминологией Макса Вебера, вождем. Как писал один из биографов Гитлера Тревор-Ропер, «Гитлер был Руссо, Мирабо, Робеспьером и Наполеоном революции, он был ее Марксом, ее Лениным, ее Троцким и ее Сталиным. Пусть по характеру и по сути своей он далеко уступал большинству из названных лиц, но, как бы то ни было, ему удалось то, что не удавалось никому из них, – он держал революцию в своих руках на каждом из ее этапов и даже в момент поражения. Это говорит об ощутимом понимании им того, какие силы он пробудил»[1181]. Об общем признании власти Гитлера говорит и тот любопытный факт, что уже к 1933 г. 1133 улицы и площади во всем мире были названы именем Гитлера[1182].
Английский историк Пол Джонсон справедливо указывал, что огромной трагедией современного мира было то, что в России и Германии демократия имела врагов исключительно большого калибра, они воплощали собой волю к власти в уникальной для нашего времени степени[1183]. Геббельс в феврале 1926 г. в речи «Ленин и Гитлер», произнесенной им в Кенигсберге, провел параллель между национал-социализмом и большевизмом – двумя революционными движениями ХХ в. Эта параллель была проведена так последовательно, что их противоположность в конечном счете сводилась к тому, что Ленин, спасая мир, хотел спасти и Германию, а Гитлер, спасая Германию, спасти и весь мир[1184]. В самом деле, различия этих политиков весьма ощутимы: Гитлер верил в биологический детерминизм в такой же степени, как Ленин верил в исторический детерминизм. Гитлер, как и Ленин, был продуктом эпохи сильных политических страстей. Он, как и Ленин, никогда не пытался зарабатывать себе на жизнь другим способом и чувствовал себя в своей тарелке в мире, где стремление к власти через заговоры, агитацию и силу были главной целью и удовлетворением бытия. В этой пустой и безрадостной политической стихии Гитлер, как и Ленин, был полным властелином. Гитлер обладал таким же интеллектуальным эгоизмом, никогда не сомневался в себе, предпочитал силу перед дискуссией и, что особенно важно, был способен сочетать абсолютную верность одной долговременной цели с ловким оппортунизмом. Но в главном и самом важном отношении, по мнению английского историка Пола Джонсона, Гитлер и Ленин, совершенно отличались: Ленин был революционером религиозного типа, а Гитлер – романтиком, он действительно был художником. Томас Манн это совершенно точно отметил в эссе 1939 г. «Брат Гитлер». Обыденные реакции Гитлера были как у художника, как при наступлении, так и при отступлении[1185]. На гитлеровском романтизме делал акцент и французский профашистский публицист Пьер Дриё ла Рошель: «Гитлер нравится мне целиком и полностью, невзирая на все его ошибки, все его невежество, все его пустозвонство. По сути, он дал мне политический идеал: физическую гордость, устремление к движению, авторитету, воинскому героизму – и даже романтическую потребность исчерпать себя, самоуничтожиться в не просчитанном, не соразмеренном, чрезмерном, гибельном порыве»[1186].
По-видимому, Гитлер всегда подходил к политике с понятиями зримых образов. Очень характерная для Гитлера деталь – он поставил архитектора Альберта Шпеера руководить военным производством. Художественный подход Гитлера был абсолютно необходим в Германии, а ленинский фанатизм религиозного типа никогда бы не сработал в Германии, поскольку немцы были самой образованной нацией мира. Покорить их разум было трудно, а чувства и сердца – вполне возможно. Сила Гитлера заключалась в том, что он разделял со многими немцами привязанность к национальным стереотипам, новым и старым: тенистые леса, жизнерадостные села под сенью древних замков, города-сады[1187]…
[1158] Там же. С. 166.
[1159] Нольте Э. Европейская гражданская война. Национал-социализм и большевизм. М., 2003. С. 170.
[1160] Нольте Э. Европейская гражданская война. Национал-социализм и большевизм. М., 2003. С. 171.
[1161] Eyck E. Geschichte der Weimarer Republik. Bd 2. S. 541.
[1162] Нольте Э. Европейская гражданская война. С. 173.
[1163] Eyck E. Geschichte der Weimarer Republik. Bd 2. S. 543.
[1164] Craig G. Deutsche Geschichte. S. 493.
[1165] Nolte E. Der Faschismus in seiner Epoche. S. 413.
[1166] Eyck E. Geschichte der Weimarer Republik. Bd 2. S. 582.
[1167] Ibid. S. 63.
[1168] Будучи лейтенантом 3-го прусского гвардейского полка, Гинденбург свою первую боевую награду (орден Красного Орла 4-го класса с мечами) получил за битву против австрийцев под Садовой в 1866 г. Это могло также быть причиной антипатии Гинденбурга к австрийцу Гитлеру. См: Wladika M. Hitlers Vätergeneration. Die Ursprünge des Nationalsozialismus in der k. und k. Monarchie. Wien, 2005. S. 2; Maser W. Deutschland: Traum oder Trauma. S. 385.
[1169] Eyck E. Geschichte der Weimarer Republik. Bd 2. S. 594–595.
[1170] Нольте Э. Европейская гражданская война. С. 29.
[1171] Nolte E. Der Faschismus in seiner Epoche. S. 418 ff.
[1172] Fest J. Das Gesicht des Dritten Reich. S. 65.
[1173] Das Ende der Parteien. Düsseldorf, 1960. S. 296.
[1174] Fest J. Das Gesicht des Dritten Reiches. S. 224.
[1175] Нольте Э. Европейская гражданская война. С. 182.
[1180] Steinert M. Hitler. München, 1994. S. 177.
[1181] Фест Й. Адольф Гитлер. Т. I. С. 31.
[1182] Семиряга М.И. Коллаборационизм. Природа, типология и проявления в годы Второй мировой войны. М., 2000. С. 37.
[1183] Джонсон П. Современность. Мир с двадцатых по девяностые годы. Т. 1. М., 1995. С. 151.
[1184] Нольте Э. Европейская гражданская война. С. 135.
[1185] Джонсон П. Современность. Т. 1. С. 152.
[1186] Дриё ла Рошель П. Дневник. 1939–1945. СПб., 2000. С. 490.
[1187] Джонсон П. Современность. Т. 1. С. 153.