Катастрофа 1933 года. Немецкая история и приход нацистов к власти: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В работе «Что есть немецкое?» Шпанн дает определение народности в духе «консервативной революции», народность – это духовная общность, объединенная общими историческими традициями и общим историческим прошлым. У Шпанна нет никакого сомнения в том, что Германия и Австрия представляют собой такую общность. Он пытался перенести на Германию и Австрию свою сословную схему, представив разные регионы как «сословия», каждое из которых внесло свое в развитие общенемецкой культуры[1006].

В 20-е гг. активно выступал в печати против Версальского договора, марксизма, демократии за сословное иерархическое государство, был близок австрийскому фашистскому «хеймверу». Его книга «Истинное государство» (1921) была самым значительным публицистическим произведением, посвященным обоснованию сословного государства. Шпанн, опираясь на корпоративные тенденции и наследие романтизма, намеревался продемонстрировать национальное и коммунальное «целое» перед его отдельными членами. Шпанн пытался показать, что в силу самой своей природы настоящая социальная группа «отдает себя служению духовным интересам (dem Geiste zu dienen)»[1007]. Идеальный порядок, по Шпанну, – это не капитализм, не социализм, а сословно организованное общество, социальные гарантии в котором сочетались бы с иерархической организацией независимых корпораций. «Профсоюзы, с одной стороны, – писал О. Шпанн, – предпринимательские организации, связанные друг с другом общими рабочими договорами, с другой – вот основа будущего сословного развития народного хозяйства»[1008]. Шпанн разработал основные направления реорганизации капиталистического строя в сословный порядок, который, разумеется, был ценен для правых не только как принцип, но в первую очередь как средство унификации и сплочения общества, «атомизированного» демократией, республиканскими порядками. На деле, однако, лекарство оказалось хуже болезни: сословный порядок, бывший некогда частью авторитарного государства, которое в отличие от тоталитарного разрешает автономию в делах религии, воспитания, экономики, будучи внедренным в условиях ХХ в., превратился в средство достижения тоталитарного порядка. Поэтому идеями О. Шпанна в 30-е гг. широко пользовались нацисты в своей сословной политике, в организации промышленности, социальной политике. Сам Шпанн, однако, после «аншлюса» сидел некоторое время в концлагере за критику нацизма, затем жил в уединении в собственном поместье.

Важно отметить, что для Шпанна, как, впрочем, и для других теоретиков сословной организации, не было ясно, как она будет выглядеть на деле, то есть абстрактность как в негативной, так и в позитивной критике преобладала. Эту особенность младоконсерватизма довольно ясно характеризовал один из активных младоконсерваторов барон Генрих фон Глейхен: «Мы, младоконсерваторы, никогда не стремились идентифицироваться с каким-либо учреждением. Мы знаем, что самым важным является консервативный характер, а не консервативные учреждения»[1009].

В 1929–1933 гг. наиболее ярким в теоретическом и публицистическом отношении младоконсервативным объединением была группа «Тат» («действие»), по названию журнала, которым руководил Ганс Церер, который был последовательным продолжателем линии Мёллера – Юнга; также заметно было влияние Шпенглера. Журнал имел в последние годы Веймарской республики сенсационный успех вследствие яркого пропагандистского стиля и подчеркнутого популизма; известный левый интеллектуал Карл Оссицки даже обвинил группу «Тат» в том, что они «перегитлерили Гитлера»[1010]. Поначалу «Тат» была связана с левыми нацистами Грегора Штрассера и сохранила с ними связи вплоть до роспуска нацистами. Центр тяжести критико-деструктивной работы группы находился на обычном для «консервативной революции» месте – критике либерализма и его учреждений, но эта критика сочеталась с исключительно удачным политическим анализом, в котором и заключался секрет необычного и громкого успеха «Тат». Группе «Тат» было присуще крайне негативное отношение к Гитлеру, нацизму, который они упрекали в сотрудничестве с крупным капиталом, и в противовес этому призывали социалистические цели ставить на первый план. Биограф Церера Э. Демонд писал: «Основу его мировоззрения можно свести к ключевым словам: национализм, социализм, антилиберализм, народная общность, авторитет государства, антикапитализм, автаркия, плановое хозяйство, внешнеполитическая ориентация на Восток и Юго-Восток»[1011].

Для «Тат» кризис 1929 г. означал не преходящее явление, а крах капитализма свободного обмена, крах либерализма. Теперь национальную экономику следовало строить заново на национальной основе. С нескрываемой радостью члены «Тат» следили за чередой банкротств крупных банков. Церер полагал, что капитализма, собственно, уже нет, так как государство помогает большим трестам, они существуют за счет казны, а это уже не либерализм, следовательно, капитализм в Германии уже мертв. Необходимость социализации средств производства являлась для «Тат» аксиомой. Основой всякой реорганизации производства, по Цереру, должна стать нация, лишь внутри нее возможно плановое хозяйство. В этой связи Церер и его коллеги полагали, что только экономическая автаркия даст национальной экономике иммунитет против кризисов мирового капитализма. Государственная монополия на внешнюю торговлю в целях блага нации является необходимой. Группа «Тат» требовала также принудительного равенства доходов, поскольку недопустимо, что 30 % населения может умереть от голода, а другие будут иметь доходы, как у канцлера[1012]. У Церера и его коллег идея национального социализма несколько отличалась, ввиду особых социально-экономических требований от национального социализма Мёллера и Шпенглера, для которых социализм был только национальным коллективизмом. Народ в представлении «Тат» – это высшая инстанция, обладающая легитимным правом отвергнуть капиталистическое общество революционным путем. Только таким образом народ сможет стать субъектом истории, таким образом реализуется настоящая демократия. По Цереру, разумеется, Веймарская демократия немецкому народу не подходила: «Система может быть абстрактно хороша, но мы ее не хотим. Против этого не может быть аргументов»[1013]. В этой констатации чувствуется дух сорелевской политической философии.

В заключительной стадии Веймарской республики Церер в тактической политической борьбе отдал предпочтение Шлейхеру с его программой союза левого крыла нацистской партии и профсоюзов с целью остановить Гитлера. Козни Шлейхера, как известно, ничего не дали: Гитлер легко справился с трудностями внутри собственной партии. Вскоре после 1933 г. «Тат» закрыли, в нацистские времена Церера хоть и не тронули, но карьеры он сделать не смог и лишь после 1945 г. вновь активно занялся публицистикой, в чем преуспел больше прежнего[1014].

Таким образом, ни «Июньский клуб», ни «Клуб господ», ни «Тат» не смогли повлиять на развитие политической ситуации в Германии. В младоконсерватизме было слишком много фантазий, слишком много далекой от реальности романтики, сектантской узости, слишком много нетерпимости, слишком много националистического ослепления; идеология младоконсерватизма в целом была далека от политики, так как они оперировали идеалами и мечтами, а не детальным знанием дела – политических отношений с содержащимися в них возможностями[1015]. Что касается их теоретического наследия, то, как справедливо писал Арним Молер, многие младоконсервативные идеи были просто украдены нацистами[1016], а их носители, соответственно, были оттеснены на политическую периферию и вскоре «унифицированы» тоталитарной властью.

5.2. «Фёлькише»

Движение «фёлькише» – это расово-биологическое реформационное движение, оно берет начало еще в кайзеровские времена и всегда было тесно связано с антисемитизмом. Теоретически оппозиция «фёлькише» практически сформировалась после 1871 г.[1017] в студенческих корпорациях, «Пангерманском союзе», академических кружках. После 1918 г. никакой прямой политической преемственности со старым «фёлькише» не было, их наследие восприняли разные партии и группы – одни в большей, другие в меньшей степени. Ноябрьская революция и Версальский мир вырвали из-под понятия нации основание – монархия перестала существовать, а вместе с ней и немецкое государственное самосознание, которое было интегрировано отдельными немецкими монархами. Дух «фёлькише» как джин из кувшина был выпущен на свободу и со временем он абсорбировал многоплановую и многообразную неудовлетворенность и ущербность национального немецкого чувства. Под республиканским черно-красно-золотым знаменем была сделана попытка придать понятию нации новое значение, но эта попытка целиком провалилась.

«Фёлькише» – это не просто националисты, шовинисты, это не только расисты; если националисты опираются на национальный инстинкт народа, стремясь побудить его к имперской политике или чему-либо подобному, а шовинизм характеризуется полным игнорированием реальных интересов других народов в пользу реальных односторонних преимуществ своего народа, если расизм концентрируется преимущественно на биологических особенностях отдельного народа, то «фёлькише» – это нечто другое. Фёлькишскому мировоззрению не было дела до реальности, оно обращено внутрь, оно, как писала Ханна Арендт, «рассматривало человеческую душу как воплощение свойств именно своего народа; душа, в свою очередь, отражается в крови, где сосуществуют душа и тело. <..> Высокомерие „фёлькише“ гораздо хуже высокомерия шовиниста, так как „фёлькише“ ссылается на внутренние, неизменные качества народа, в соответствии с которыми либо осуждает прошлое, либо превозносит настоящее»[1018]. Арендт отмечала, что идеология «фёлькише» возникла как пандвижение – панславизм и пангерманизм в XIX в. в тех странах, которые не пережили национальной эмансипации – России и Германии (и Австро-Венгрии). Русское народничество отличалось от германского и австрийского почвенничества отсутствием или вторичной ролью антисемитизма. Идеология «фёлькише» проповедовала необходимость «народной общности», которая должна была добиться власти, и сама делать политику, с другой же стороны, она мало обращала внимания на собственное историческое прошлое, а видела основание народной общности в расе и крови. Арендт писала, что идеология «фёлькише» инфицировала все угнетенные национальности в Европе, но привела к пандвижениям только у русских и немцев, которые были представлены как собственным государством, так значительным числом национальных меньшинств (у русских – славян) вне национальной территории. Панлатинизм явился лишь реакцией на панславизм и пангерманизм[1019]. Качественное различие пангерманизма от панславизма заключалось еще и в том, что русский панславизм был религиозен (Достоевский утверждал, что русский народ является единственным религиозным народом земли), а германские «фёлькише» часто были атеистами, иногда язычниками. Кроме того, панславизм обладал неизмеримо большей интеллектуальной традицией. Оба пандвижения до поры до времени носили скорее маргинальный характер: среди панславистов больших чинов и влияния добился один К. П. Победоносцев, у пангерманистов таких успехов вовсе не было. Истинным пеклом войны двух идеологий «фёлькише» – германской и славянской – была Австро-Венгрия, где оба пандвижения были убеждены в том, что ничто не мешает им больше, чем дуалистическая монархия, это главным образом и объясняет легкость падения Габсбургов в 1918 г. Адепты «фёлькише» в Австро-Венгрии были особенно склонны к антисемитизму и антиславизму, эту традицию в полной мере воспринял австриец Гитлер.

Фёлькишское движение в Германии после 1918 г. стало программным лозунгом разнообразных политических сил, культурно-критических теорий, литературных направлений, оно стало связующим звеном всей «консервативной революции». Существовало свыше 100 антисемитских фёлькишских организаций к началу Веймарской республики. Самым значительным из них был «Немецко-фёлькишский союз обороны и наступления», насчитывавший около 200 тыс. членов и 600 местных организаций. Когда фелькишский радикализм достиг своего апогея с убийством Ратенау в 1922 г., упомянутый союз был запрещен[1020].

Наиболее известными представителями почвенно-народнической («фёлькишской») идеологии в период Веймарской республики были Эрнст Крик, Артур Динтер, Альфред Нюзе, Рихард Вулле, Альфред Розенберг, Герхард Гюнтер. Их самыми существенными требованиями были: провозглашение истинно немецких форм жизни, имперского государства, немецкого права, реаграризации Германии. Сторонники всех разновидностей «фёлькише» были убеждены в том, что биологическое и нравственное обновление немецкого народа возможно лишь на основе усиления собственно германского в немцах. Германские качества рассматривались «фёлькише» в расово-биологическом и духовно-культурном отношениях. В расово-биологическом плане в истинно германских качествах, по мнению фёлькишских теоретиков, наиболее существенными являются нордические черты: высокий рост, голубые глаза, светлые волосы. В духовно-культурном плане свойствами нордического типа, утверждали «фёлькише», являются героическое мышление, верность, способность к творчеству. В этом отношении «фёлькише» истоки своей духовной традиции возводили к Лютеру, а его продолжателями в философско-религиозной сфере, по их мнению, были Кант, Фихте, Лагард, Лангбен, в литературной – Гёте, Шиллер, Клейст, в политической – Фридрих Великий, барон фон Штейн[1021]. «Фёлькише» видели в народе все мыслимые истоки культуры, государственности, общественной организации; все западные буржуазные влияния отвергались, признавались только «германское право, германское самоуправление, германские обычаи и экономическая общность»[1022]. Среди «фёлькише» весьма сильны были антикапиталистические настроения: «Врага зовут не Англия и Франция или Америка, враг – это антинародный капитализм, который царит в названных странах», – писал Альфред Нюзе[1023], один из идеологов «фёлькише». Он полагал, что «знаменательным для германской сущности является осознанное стремление к свободе и ответственности, чувство верности. Лозунги „свободы торговли“, „свободной игры сил“ являются прикрытием для продувного еврейского мародерства, торгашества и эксплуатации, худших врагов творческого труда и честной торговли»[1024]. Марксизм, впрочем, подвергался не менее ожесточенной критике: «Марксизм является орудием интернационального финансового капитала, в немецкой политике нужно покончить с марксизмом. В отравленной марксистскими идеями экономике нельзя создать свободного перемещения рабочей силы. Версальский договор и марксизм – это отравленные стрелы в руках интернационального финансового капитала»[1025]. Другой довольно известный автор почвенно-народнического направления Артур Динтер в программной работе писал, что советская коммунистическая система бесперспективна из-за социализации средств производства, вследствие чего исчезает заинтересованность в производстве. «Этот личный побудительный мотив, – писал Динтер, – марксисты полагают присущим государству, но это не так. Да и рабочий, получающий зарплату за отработанное время, а не за произведенные ценности, теряет всякий интерес к производству»[1026]. Вторая, по Динтеру, ошибка марксизма – это интернационализм: «Где был пресловутый интернационал, – вопрошал Динтер, – когда французы в 1923 г. вошли в Рур? Французским „товарищам“ достаточно было объявить генеральную стачку для того, чтобы воспрепятствовать замыслам капиталистического французского милитаризма»[1027]. Для «фёлькише» только одна общность имела смысл: «Мировоззрение „фёлькише“ коренится в осознании того, что все люди одной крови являются большой семьей, что все братья по крови обязаны заступаться друг за друга, жить для них, жертвовать для них всем, что имеешь»[1028].

У Динтера, как, впрочем, и у других фёлькишских идеологов, антисемитизм носил прямо шизофренический характер. Динтер в своей книге «Грехи против крови» утверждал, что если арийская женщина была замужем за евреем, то даже если она затем выйдет вторично за арийца, то ее дети от второго брака будут иметь толику еврейской крови[1029]. Антисемитизм у немецких и австрийских «фёлькише» носил необыкновенно устойчивый параноический характер и являлся настоящим стержнем идеологии этого политического течения. Не случайно после 1933 г. главным символом нацистского государства стала свастика, которая с рубежа веков почиталась у «фёлькише» как символ арийского обновления и борьбы с евреями. Антисемитизм «фёлькише» долгое время был главной причиной пребывания их на периферии политики в вильгельмовские времена, но зато в период Веймарской республики, которая, как известно, отличалась почти полной конфронтацией общества и государства, у «фёлькише» появилось много шансов, которые они не смогли использовать из-за своеобразного политического и идеологического плюрализма и разобщенности в их среде.

В период Веймарской республики весьма важным аспектом усиления «фёлькише» была изменившаяся ситуация в немецкой колонии в Восточной Европе. Эта община до 1914 г. находилась в привилегированном положении, а после 1918 г., сохранив свое экономическое и культурное значение для славянских народов, потеряла, однако, все политические преимущества. Более того, со стороны вновь возникших восточноевропейских государств немцы часто подвергались дискриминации, их культурная автономия ограничивалась. Это сильно способствовало распространению идей «фёлькише», которые активно спекулировали на безусловном превосходстве немцев в аккуратности, прилежании, предприимчивости, энергии над окружающим населением в Восточной Европе, где районы наиболее массового расселения немцев были наиболее развитыми в экономическом отношении. Пропагандисты «фёлькише» даже ввели обозначения «рейхсдойч» (Reichsdeutsch) для немцев, до 1914 г. проживавших в Германии, и «фольксдойч» (Volksdeutsch) – для немцев, проживавших до 1914 г. вне Германии. Последние сильно содействовали распространению идей «фёлькише» за границей. Как писал известный знаток этой проблемы Мартин Бросцат, после 1919 г. такие этнонимы, как швабы Баната, саксонцы Семиградья, другие ландшафтные самоназвания, исчезли: все колонисты стали называть себя немцами и почувствовали вдруг свою причастность к рейху[1030], их молодежь уже не желала учиться в университетах Праги, Варшавы, Риги, Брно, а стремилась в немецкие университеты, в которых «фёлькише» имели очень сильные позиции. Совершенно закономерно, что верхушка нацистов была сплошь из «фольксдойч». В 1945 г. на конференции в Потсдаме союзники отомстили «фольксдойч» тем, что выселили их из Восточной Европы, 13–14 млн немцев было перемещено в Германию (самое большое переселение народа за всю историю человечества).

Показательно, что среди образованных немцев была весьма сильна убежденность в необходимости распространения и углубления почвенно-народнических («фёлькишских») идей, и съезд студентов в Ганновере в 1929 г. потребовал от министра культуры введения кафедр этнографии и геополитики; ученые поддержали это предложение. Студенческий съезд выступил даже за введение дополнительного экзамена для студентов всех специальностей по трем предметам: геополитика, немецкая народность за границей, история Первой мировой войны и ее последствия[1031]. Даже нацисты после 1933 г. были очень лояльны по отношению к «фёлькише», некоторые из них, ранее не имевшие возможности публиковаться, начали издавать журналы. «Северное общество» «фёлькише» в 1934 г. стало выпускать журнал «Раса», Гиммлер поддержал журнал «фёлькише» «Германия», известный в тогдашней Германии теоретик «фёлькише» Эрнст Крик со своим получившим поддержку журналом «Народ в процессе становления» стал влиятельным идеологом нацизма[1032].

Организационная связь между «фёлькише» и национал-социализмом следующая: в 1912 г. в Северной Германии возникла фёлькишская организация «Германский орден», который был антисемитской тайной ложей по образцу масонов. Баварской «орденской провинцией» этого ордена руководил лжебарон Рудольф фон Зеботтендорф (дворянское звание им было присвоено самочинно), для маскировки орден с лета 1918 г. именовался «Общество Туле». Членами «Общества Туле» были Альфред Розенберг, Юлиус Штрайхер, Готтфрид Федер, Рудольф Гесс, Герман Франк. Для расширения собственного влияния по инициативе «Общества Туле» в 1919 г. и возникла под руководством рабочего железнодорожных мастерских Мюнхена Антона Дрекслера «Немецкая рабочая партия» (Deutsche Arbeiter Partei), на собрании которой в 1919 г. и появился тогда еще «неизвестный никому ефрейтор Первой мировой войны» (это словосочетание было сделано нацистской пропагандой устойчивым)[1033]. В целом движение «фёлькише» было крайне аморфно, расплывчато, не обладало строгой организацией, что особенно отталкивало Гитлера, хотя после 1933 г. многие «фёлькише» перешли к нацистам. Пренебрежительные отзывы Гитлера о «фёлькише» не относятся к их идеологии, а исключительно к тактике и организации.

Немецкий публицист 20-х гг. Вильгельм Ярно в своей статье для «Прусского ежегодника», сравнивая «фёлькише» с фашистами и коммунистами, предвосхитил возникновение понятия и явления «тоталитаризм». Ярно писал, что группы «фёлькише» выказывают следующее «структурное сходство с коммунистической партией. 1. И „фёлькише“, и коммунисты рассматривают себя как элиту. 2. Одинаковым для обоих этих течений является стремление к политическому господству этой элиты. 3. И те и другие не удовлетворяются пассивным членством, требуя от своих адептов активности. 4. Очень тесная связь существует между политической и военной организациями у „фёлькише“ и у коммунистов. 5. И те и другие признают необходимость политического убийства»[1034]. В связи с этим внешним родством фёлькишской и коммунистической доктрин (внешне противоречащих друг другу) любопытно отметить, что в России после развала советского государства интегристские (в противовес декларированной демократии) функции почвенничества и коммунизма проявились вполне.

Еще более значительное сходство «фёлькише» обнаруживали с нацистами: во взглядах «фёлькише» можно найти все мировоззренческие элементы национал-социализма: антисемитизм, идею народной общности, геополитические и расовые идеи. После 1933 г. понятие «фёлькише» осталось наиболее употребительным понятием для обозначения нацистского мировоззрения (к примеру, центральный печатный орган НСДАП назывался «Völkischer Beobachter») и существовавших в годы нацизма художественно-литературных и философских течений. Большой знаток идеологии «фёлькише» Мартин Бросцат писал: «Все, что было в нацизме вообще идеологического, все, что нельзя свести к чистому оппортунизму и голому макиавеллизму, было фёлькишского происхождения»[1035]. Поэтому «фёлькише» имели довольно значительную свободу выражения мнений, которой ни у кого в рейхе не было. Эта свобода простиралась от своевольного толкования партийного жаргона и скрытого нонконформизма до очевидного сопротивления. Вместе с тем свести «фёлькише» к нацизму тоже нет оснований, ибо многообразие идей, уровней и отдельных интерпретаций понятия «фёлькише» были довольно значительными и широко распространенными в межвоенной Германии и до нацистов. Уже одно то, что отдельные элементы мировоззрения «фёлькише» были субстратом «консервативной революции», говорит о том, что оно не может рассматриваться как отдельная компактная доктрина, целиком воспринятая нацистами. Сторонники «фёлькише» не имели прямого влияния на Гитлера, не были его духовными инспираторами, но они подготовили почву для нацизма, дали нацистам многие пропагандистские уловки, создали атмосферу особой значимости, весомости целого сонма почвенно-народнических (фёлькишских) ценностей, которые в нацистские времена рассматривались как стоящие выше всякой критики и требующие полной лояльности. Впрочем, это не помешало некоторым «фёлькише» стать жертвами нацистского террора.

5.3. Национал-революционеры

Национал-революционное крыло «консервативной революции» выделяется прежде всего своим акцентом на необходимость проведения революционных преобразований либеральной демократии Веймарской республики, а также довольно необычной для правых ориентацией на новый большевистский революционный опыт и энергию. Этот новый революционный национализм питался мужской солдатской гордостью, офицерским высокомерием, горечью поражения, зрелищем униженной родины, отвращением к шаткой демократии. Кроме того, бюргерская умеренность и ее политический эквивалент либеральная демократия представлялись людям типа Юнгера, Пьера Дриё ла Рошеля, Габриэле д'Анунцио бесцветными и пресными[1036].

Если младоконсерваторы стремились по-новому обосновать консервативные ценности иерархии, корпоративной системы, авторитарного порядка, «фёлькише» хотели в наибольшей степени реализовать почвенно-народнические ценности, то национал-революционеры концентрировались непосредственно на методах достижения всей совокупности целей «консервативной революции». Поэтому порой довольно сложно отделить и идентифицировать феномены, относящиеся именно к национал-революционному направлению, ибо цели и методы на практике должны соответствовать друг другу. Наиболее значительными представителями национал-революционного течения – наряду с братьями Юнгерами (своеобразным манифестом национал-революционеров была брошюра Фридриха Георга Юнгера «Марш национализма» 1926 г., представлявшая собой радикальную критику Веймарской республики) были Франц Шаувекер, Гуго Фишер, Эрнст фон Заломон, Эрнст Никиш. Среди деятелей национал-революционного направления имели место интенсивная дискуссия, обмен мнениями, в котором главные роли играли Эрнст Юнгер, Эрнст Никиш, Грегор Штрассер, Эрнст Заломон, капитан Эрхард; мнения этих людей (в большинстве героических ветеранов войны) в среде представителей «консервативной революции» считались важными, и они во многом влияли на ее течение. Политическое влияние национал-революционеров было наименьшим в пределах «консервативной революции», но они создали особую атмосферу радикализма, который столь несвойствен немецкой политической культуре. В целом национал-революционное крыло занимало самые левые позиции, ибо в его состав органично входила экзотическая группа национал-большевиков, отличавшаяся редким сочетанием интегрального антикапитализма и революционного антидемократизма, готовностью к союзу с коммунистами и стремлением перенять советские методы с некоторой поправкой на Германию[1037]. Национал-большевизм представляла группа Эрнста Никиша «Сопротивление», также к национал-революционному крылу относились группа Грегора Штрассера «Черный фронт», отчасти союзы «Викинг», «Вервольф», «Оберланд», даже в «Стальном шлеме» были активные сторонники национал-революционного направления.

Самую левую часть национал-революционного направления и «консервативной революции» в целом составлял национал-большевизм, которому, с одной стороны, была присуща радикально-антикапиталистическая, а с другой – просоветская фразеология. С советской стороны делались попытки привлечь симпатизирующих Москве правых. Так, 20 июня 1923 г. Карл Радек произнес в Москве свою знаменитую речь «Лео Шлагетер путешествует в ничто», в которой пытался убедить правых сторонников активного сопротивления в том, что они должны стать на сторону борющихся рабочих, если в самом деле хотят по образцу Гнейзенау и Шарнхорста возглавить национально-освободительное движение. Только тогда дело народа станет делом нации, говорил Радек, дело нации сможет стать делом народа, потому что только тогда возможно возникновение той железной фаланги людей физической и умственной работы, принадлежащих к лагерю труда, а не к лагерю капитала[1038].

Вследствие такой радикальной фразеологии встает вопрос: а как определить это направление, как левое или как правое? По точному выражению Курта Зонтеймера, и национал-большевизм, и левый национал-социализм были проявлением «крайностей, которые сходятся, и тогда уже нет различий на правых и левых»[1039]. Еще более точную формулировку придумал Гитлер, который говорил о «правых людях слева», когда речь шла о национальных тенденциях капитализма и социалистических тенденциях правых. Французский ученый Луи Дюпо совершенно справедливо писал, что обозначение «левые» в отношении национал-большевиков неприменимо, ибо то, что они настроены антикапиталистически, что они признавали и требовали «немецкого социализма» и примыкали к коммунистам, не делало их левыми. Идеология национал-большевизма – это экстремистское заострение «консервативной революции», правой по своему существу. Дюпо весьма удачно назвал национал-большевизм «пароксизмом правых сил». Будем считать, что у нас обозначение «левый» в отношении национал-большевиков употребляется исключительно исходя из простой политической топографии, вернее, из упрощения ее. Именно такого типа организацией был «Черный фронт» братьев Штрассеров; в пределах НСДАП «Черный фронт» и СА всерьез восприняли социалистические лозунги Гитлера, для которого всякие лозунги были ценны лишь настолько, насколько они укрепляли его собственную власть. Другое различие с Гитлером состояло в том, что Штрассеры понимали национал-социализм как антиимпериалистическое движение без претензий на господство над другими народами. Грегор Штрассер уповал на ликвидацию капитализма, связывая с этим помыслы о лучшем будущем: «Поворот, – писал он в 1932 г., – произойдет в ближайшем будущем, так как великая антиимпериалистическая страсть, которая охватила весь народ, должна привести к преодолению либерализма и преобладанию нового мышления в экономике и отношении к государству»[1040]. Такой радикальный антикапитализм не встретил, как известно, поддержки у Гитлера. 21 и 22 марта 1930 г. между Гитлером и Штрассером состоялись переговоры, в результате которых «Черный фронт» отошел от НСДАП.

Другая группировка национал-большевиков именовалась «Сопротивление», во главе ее стоял Эрнст Никиш. Никиш с 1926 г. вышел из СДПГ и создал упомянутую группу и собственный журнал «Сопротивление. Вестник национал-революционной политики» (Widerstand-Blätter für nationalrevolutione Politik), что было попыткой создать оппозиционное движение элит, к которому примкнули национально-консервативные круги из Bund Oberland и офицеры рейхсвера, привлеченные фёлькишскими идеями и лозунгами[1041].

Как известно, против Гитлера было предпринято две крупные попытки Сопротивления: коммунистическая «Красная капелла» и прусско-аристократический заговор 20 июля. Была, однако, еще одна концепция – синтетическая, охватывавшая оба подхода, она связана с именем Эрнста Никиша[1042] и его группы «Сопротивление».

После убийства мюнхенского революционного вождя Курта Эйснера 21 февраля 1919 г. Никиш в течение двух недель был самым могущественным вождем в Баварии. Тридцатилетний революционер политически был совершенно неопытным. В создание Советской республики он участия не принимал, считая это преждевременным. Никиш пытался примирить Советскую республику и бежавшее в Бамберг социал-демократическое правительство. Ему не удалось это сделать и удержать фрайкоры за пределами красной Баварии. После подавления революции Никишу дали два года. В тюрьме он развивал политический синтез «правых» и «левых» идей, этот синтез, названный «национал-большевизм» и сделал его известным политиком в Германии между 1926 и 1935 гг. Правильнее было бы назвать этот синтез «национал-социализмом», «государственным социализмом» или «прусским социализмом»[1043].

Разумеется, Никиш сознавал, что прусская система являлась сословно-феодальной, но аскетические черты пруссачества, высокая дисциплина, самоотверженность, свободомыслящий идеализм, непримиримая враждебность к индивидуалистической буржуазности западного образца, к либеральному капитализму. Никиш указывал, что «линия судьбы Пруссии противоречит линии судьбы немецкой буржуазности; Пруссия живет и процветает там, где буржуазный космополитизм вянет и гибнет». Разве это не линия судьбы социалистической революции? Разве она не может победить в Германии, идентифицировавшись с государственной идеей старой Пруссии? Мысли такого рода были однажды высказаны в беседе Бисмарка и Лассаля в 1863 г. Но только Никиш продумал эту линию до логического конца и защищал ее.

Никиш прежде всего был социалистическим революционером, испытывавшим отвращение к буржуазности, как таковой, бывшей причиной поражения революции 1918 г. Но Никиш был и патриотом Пруссии, страдавшим от позора Версальского мира и незаслуженного поражения в войне. Никиш в итоге пришел к выводу, что от оков Версаля можно избавиться только путем революции. Только революционная и социалистическая Германия может в союзе с революционной Россией противостоять буржуазному Западу и победить в этом противостоянии. Точно так же, как в 1813 г., победила докапиталистическая Пруссия в союзе с докапиталистической Россией[1044]. Мысль о «прусской» политике против Версаля, то есть союза с Россией против Запада, в тогдашней Германии просто сама собой напрашивалась, можно сказать, висела в воздухе. Кое-что в реализации этого потенциала (Раппальский договор, сотрудничество рейхсвера и Красной армии) было сделано, но в этом союзе было нечто неестественное, по той причине, что Германия была капиталистической страной, а Россия – коммунистической. Никиш чувствовал это противоречие острее других, но он не был практическим политиком, ему не хватало оппортунизма, изворотливости, демагогического таланта, даже элементарной жажды власти, без которой политик не может состояться[1045].

В определенном смысле в Веймарскую республику Никиш конкурировал с Гитлером, поскольку на первый взгляд национал-социализм ничем не отличался от национал-большевизма: оба обращались к молодежи, к ее идеализму, национализму, жертвенности и стремлению к действию, антикапиталистическим настроениям. Оба движения были сугубо национально ориентированы, оба были врагами Веймарской республики, обе декларировали необходимость национальной революции. Но это было лишь внешнее сходство, на самом деле это были антиподы, единственное общее у них была враждебность к Веймарской республике. Гитлер стремился к наказанию «ноябрьских преступников», Никиш – к последовательному завершению Ноябрьской революции, то есть Гитлер был контрреволюционером, а Никиш – революционером; Гитлер стремился к антибольшевистскому крестовому походу и порабощению России, а Никиш – к союзу с большевистской Россией против Запада. Гитлер оперировал понятиями расы и пространства, а Никиш – классов и государства. Гитлер стремился вовлечь народ в империалистическую войну, а Никиш привлечь массы к аскетическому прусскому социализму[1046]. Самая большая тактическая ошибка Никиша состояла в том, что он верил в привлечение правых (или части их) к левой политике – в Германии гораздо проще было привлечь левых к правой политике…

После 1933 г. Никиш вплоть до 1937 г. оставался единственным открытым противником Гитлера. Он был арестован в 1937 г., а в 1939 г. был приговорен к пожизненной каторге за «государственное преступление». Он был освобожден Красной армией только в апреле 1945 г. Идею Никиша о сплаве национального освобождения и социализма в единое целое осуществили позднее Мао Дзэдун, Хо Ши Мин, Кастро, Хоменеи и другие антибуржуазные, антизападные революционные течения. Истинный прецедент такого рода движений создали не Маркс или Ленин, а Эрнст Никиш[1047].

[1006] Spann O. Was ist Deutsch? Leipzig, 1922. S. 5..

[1007] Рингер Ф. Закат немецких мандаринов // Новое литературное обозрение. 2002. № 1. С. 128.

[1008] Spann O. Die wahre Staat. Leipzig, 1923. S. 268.

[1009] Gerstenberger H. Die revolutionäre Konservatismus. S. 43.

[1010] Petzold J. Konservative Theoretiker… S. 200.

[1011] Ibid. S. 203.

[1012] Neurohr J. Der Mythos vom Dritten Reich. S. 136.

[1013] Petzold J. Konservative Theoretiker… S. 205.

[1014] Ibid. S. 216–217.

[1015] Sontheimer K. Antidemokratisches Denken. S. 32.

[1016] Mohler A. Die konservative Revolution in Deutschland. S. 211.

[1017] Hermand J. Der alte Traum vom neuem Reich. Frankfurt/M., 1988. S. 47.

[1018] Arendt H. Elemente und Ursprunge totaler Herrschaft. Frankfurt/M., 1955. S. 367.

[1019] Ibid. S. 377.

[1020] Lohalm U. Vӧlkischer Radikalismus. Hamburg, 1970. S. 112 f.

[1021] Dinter A. Ursprung, Ziel und Weg der deutschvӧlkischen Freiheitsbewegung. Weimar, 1924. S. 5.

[1022] Nüse A. Der vӧlkische Neuaufbau Deutschlands. S. 5.

[1023] Ibid. S. 14.

[1024] Ibid. S. 63.

[1025] Nüse A. Der vӧlkische Neuaufbau Deutschlands. S. 56.

[1026] Dinter A. Ursprung, Ziel und Weg. S. 10.

[1027] Ibid. S. 11.

[1028] Ibid. S. 15.

[1029] См.: Glum F. Der Nationalsozialismus. Werden und Vergehen. München, 1962. S. 81.

[1030] Broszat M. Die vӧlkische Ideologie // Deutsche Rundschau. 1958. N 1. S. 60.

[1031] Sontheimer K. Antidemokratisches Denken. S. 248.

[1032] Broszat M. Die vӧlkische Ideologie. S. 57.

[1033] По этому поводу в Берлине во время войны ходил анекдот о том, что после войны всех ефрейторов расстреляют, чтобы не повторилась история с «никому неизвестным ефрейтором Первой мировой войны».

[1034] Preußische Jahrbücher. 1925. Bd 200. H. 3. S. 283–284.

[1035] Broszat M. Die vӧlkische Ideologie. S. 57.

[1036] См.: Хазанов Б. Эрнст Юнгер, или прелесть новизны // Вопросы литературы. 1996. № 6. С. 185.

[1037] Dupeaux L. Stratégie communiste et dynamique conservatrice. Paris, 1976. P. 542.

[1038] Нольте Э. Европейская гражданская война. Национал-социализм и большевизм. М., 2003. С. 108.

[1039] Sontheimer K. Antidemokratisches Denken. S. 26.

[1040] См.: Posse E. Die politische Kampfbünde Deutschlands. Berlin, 1931. S. 95.

[1041] Benz W., Graml H. (Hg) Biographisches Lexikon zur Weimarer Republik. München, 1988. S. 339.

[1042] Haffner S., Venohr W. Preußische Profile. Künigstein/Ts., 1980. S. 247.

[1043] Ibid. S. 249.

[1044] Haffner S., Venohr W. Preußische Profile. Künigstein/Ts., 1980. S. 250.

[1045] Ibid. S. 251–252.

[1046] Ibid. S. 253.

[1047] Haffner S., Venohr W. Preußische Profile. Kӧnigstein/Ts., 1980. S. 258.