Катастрофа 1933 года. Немецкая история и приход нацистов к власти: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вероятно, можно утверждать, что культурные ценности Гитлера были источником его обаяния. Народное отвращение к Веймарской культуре было огромным резервуаром политической энергии, которую Гитлер использовал весьма скрупулезно. Идея Ленина оставить свое увлечение музыкой ради политики была бы для Гитлера совершенно непонятна, ибо в Германии музыка и была политикой. Одна из причин, почему Гитлер обожал Вагнера, в том, что он многое почерпнул из его произведений, особенно из «Парсифаля», который послужил моделью для его политических спектаклей. Гитлер указывал в знаменитой 6 главе «Майн кампф»: «Целью любой пропаганды является посягательство на свободную волю человека»[1188]. Ради этого Гитлер использовал и магию Байройтского фестиваля, и «искусственный полумрак католической церкви», он крал трюки и приемы у Рейнгардта, из фильмов Фрица Лянга и у других проклинаемых представителей Веймарской культуры. Сцены выступлений Гитлера и партийных форумов поставлены и спроектированы с завидным профессионализмом, а внимание к деталям было просто фантастическим. И сталинизм, и маоизм имитировали гитлеровские постановки, превосходя их по масштабам, но не по стилю и эффекту[1189].

Сестра Ницше Элизабет говорила, что Гитлер поразил ее больше как духовный, а не как политический вождь. Один из наблюдателей писал, что «Гитлер по существу никогда не произносил политические речи, а только философские», то есть фактически он не столько очерчивал программу и давал обещания, сколько требовал приверженности. В редкий момент искренности Ленин однажды сказал, что только Россией можно было овладеть так легко, как это сделал он. С Германией дело обстояло иначе – её надо было соблазнить[1190].

Как писал немецкий публицист Эрнст Нольте, Гитлер воображал себя не наследником Штреземана или Папена, а анти-Лениным, и сходился в этом с Троцким, который называл его «обер-Врангелем мировой буржуазии». Для Троцкого Ленин был, конечно, целиком и полностью прав, а Гитлер целиком и полностью не прав. Но всякий, кто не разделяет убеждения, что в абсолютной истинности той или иной идеологии, неизбежно приходит к мнению, что Гитлер не мог быть не прав во всех отношениях, что в его воззрениях и действиях также можно распознать рациональное зерно, нечто такое, что было очевидно для миллионов немцев и волновало их[1191]. Это «рациональное» было связано со сложным комплексом обид Версальской системы, проблемами с растущим массовым коммунистическим движением в Германии и т. п.

Гитлер был в истории уникальным феноменом, ибо его власть была до крайней степени персонифицирована. Рядом с Гитлером по степени персонификации власти может быть поставлен Ленин, но его период у власти был непродолжительным. Сталин также обладал колоссальной властью, но был вынужден заниматься ее псевдолегитимизацией, утверждением политических решений в ЦК, на съездах. Гитлер же был сам властью, не нуждавшейся ни в каких, пусть даже липовых, одобрениях. Геринг исчерпывающе характеризовал положение во властных отношениях Третьего рейха: «Тот, кто понимает ситуацию у нас, тот знает, что каждый обладает ровно такой властью, какую дает ему Гитлер»[1192]. Если Сталин для того, чтобы гарантировать собственную власть, вынужден был прятаться за лозунги об усилении классовой борьбы, говорить о врагах советской власти, ломать комедию с публичными процессами, то Гитлер прямо заявлял о необходимости сохранения его, фюрера, власти для великого будущего Германии, ничтоже сумняшеся Гитлер учинил «ночь длинных ножей» 30 июня 1934 г., после которой было объявлено, что убитые были оппозиционерами и замышляли захватить власть, отстранив Гитлера. Если Сталин в государственной иерархии официально занимал второе место после Ленина и временами у него были доверенные люди, помогавшие ему вершить кровавые дела, то Гитлер был фюрером немецкой нации, единственным и всемогущим, не имевшим ни предшественников, ни последователей (как выяснилось позже), уникальной уже при жизни фигурой; между ним и верхним эшелоном власти нацистов существовала дистанция огромного размера (как признавали главари нацистов на Нюрнбергском процессе); даже для самых близких власти (Гитлеру) людей он был совершенно недосягаем; он был непредсказуем, необъясним и уж, конечно, влиять на него никто не мог. Это придавало персоне Гитлера нимб таинственности, поэтому немногие из тех, кто с ним лично встречался, избежали его психологического воздействия. Это же обусловило и его магическое воздействие на массы, толпу, которая попадала под его влияние задолго до того, как он заговорит. Ллойд Джордж в 1936 г. в «Дейли телеграф» писал о Гитлере как немецком Джордже Вашингтоне, называл его самым великим немцем XX в., самой значительной личностью в Европе со времен Наполеона и самым большим аскетом со времен Аттилы и его гуннов[1193]. Как уже говорилось, Гитлер обладал невероятным даром внушения. Эрих Нольте передавал, что в январе 1945 г. к Гитлеру пришел гаулейтер Данцига, полный решимости рассказать ему, как на самом деле обстоят дела… Он покинул Гитлера полный уверенности в том, что город будет вскоре деблокирован. Гитлер смог убедить зрячего, что он слепой[1194]. «Тайна Гитлера, – писал Ганс Ульрих Тамер, – это тайна его воздействия на людей. Нелепая, склонная к полноте фигура, явно ненемецкая физиономия (скорее южанин с Балкан), он совершенно не соответствовал тем требованиям, которые сам предъявлял. Он не мог как следует ходить, он стоял беспомощно, он не умел сидеть; красота, легкость, достоинство были ему так же недоступны, как и благозвучность голоса. И тем не менее от него исходила притягательная сила, харизматическая сила, которой подчинялись все – от посетителей мюнхенских пивных до прусских генералов»[1195].

Один французский журналист указывал: «для того, чтобы понять гитлеровщину, надо знать, что как оратор Гитлер не имеет себе равных в современной Германии. Он зачаровывает толпу, которая с наслаждением слушает все расточаемые им грубости, его декламацию против предателей, мошенников, продажных людей. Никто таким языком никогда не говорил в Германии»[1196]. Каждая фраза его речи прерывалась рукоплесканиями, в конце толпа вставала как один человек и пела «Deutschland, Deutschland über alles».

По всей видимости, более всего слушателей Гитлера мобилизовала ненависть. Русский писатель-эмигрант Марк Алданов справедливо отмечал, «всё учение Гитлера – ложь, не выдерживающая и снисходительной критики. Но сам он – живая правда о нынешнем мире, не прячущийся и страшный символ ненависти, переполняющей Европу наших дней»[1197].

Гитлеризм – это наиболее яркий пример отчуждения политической власти от сил, которые помогли этой власти укрепиться. В государстве для него не было ничего невозможного, его воля ничем не была ограничена, никем не контролировалась. В литературе часто указывается на то, что структуры капиталистической экономики не были разрушены нацистами, это так, но можно не сомневаться, что, если бы Гитлер счел социализацию средств производства целесообразной, она тотчас же была бы осуществлена. Просто в этом не было надобности: благодаря четырехлетним планам экономика и так находилась под полным контролем, все планировалось и регулировалось, всякое отклонение от заданий каралось. Нет ничего удивительного в том, что интересы крупной промышленности совпадали иногда с интересами Гитлера, ведь страна готовилась к войне или воевала. Кроме того, политическая сила крупной промышленности состоит в ее экономической уязвимости, ведь от крупной промышленности зависит работа, следовательно, и жизнь многих миллионов людей, и поэтому государство так часто оказывается на стороне промышленников. С другой стороны, строгий контроль и планирование вряд ли были в интересах буржуазии и промышленности в целом.

Весьма значительная самостоятельность Гитлера и совершенная узурпация им власти, понятно, крайне затрудняют выявление взаимозависимости, адекватности между персоной фюрера и его политическими действиями, с одной стороны, и политической действительностью Германии начиная с 1933 г., с другой стороны.

По всей видимости, колоссальную (если не определяющую) роль сыграл механизм невиданной и психологически абсолютно точно рассчитанной пропаганды, в которой для Гитлера и Геббельса не было секретов и не было мелочей. Даже люди весьма далекие от нацизма писали об огромной действенности нацистской пропаганды, при помощи которой и удалось обеспечить частичную легитимацию претензий Гитлера на власть, благо тем для нацистской пропаганды хватало, а Гитлер, как никто другой, знал, как их использовать наиболее продуктивно. Герман Брюнинг в своих мемуарах отмечал, что «современная техника пропаганды является более разрушительной, чем какое-либо оружие. Она препятствует осуществлению дальновидных и конструктивных решений, это опасная тенденция развития в условиях современной массовой демократии»[1198]. То, что не удалось достичь пропагандой, Гитлер добрал насильственными действиями, а уж после получения чрезвычайных полномочий началось действие факторов, производных от особенностей функционирования деспотического тоталитарного государства, которое имеет собственные законы развития и в очень значительной степени в этом зависит от исторической традиции и политической культуры. Макиавелли верно указывал, что в «деспотии захватить власть трудно, а удержать ее легко». Добавим, что захват власти осуществляется по определенным, вероятно, единым правилам. Не случайно структуры гитлеровского и сталинского государства так схожи: однопартийная система, террор государственной тайной полиции, обязательная идеология. Геббельс как бы в подтверждение этого сходства писал в 1935 г., что фашизм (имея в виду Италию) – это нечто поверхностное, а Муссолини – также не революционер, как Гитлер и Сталин[1199]. Правда, нельзя исключать заимствований, с другой стороны, надо помнить, что и различия между сталинизмом и нацизмом весьма существенны: цели, характер, социальный базис, идеологические ценности обоих движений совершенно различны. В этом отношении теория тоталитаризма кажется до крайности не историчной. Зато у нее огромный воспитательный потенциал…

Надо иметь в виду, что увлекаться морализаторством на эти темы не стоит, поскольку немецкий народ в конечном счете стремился к сильной, эффективной власти, диктатуре, которая не была тогда чем-то предосудительным: в конце концов, в России и Италии диктатуры хоть и свели на нет все гражданские права, зато способствовали развитию хозяйства, восстановлению порядка, регулярного правления, сохранению государства. Ведь на самом деле глаза у всех открылись на сталинизм и на нацизм лишь в 1945 г., а у иных (если открылись вообще) еще позже.

Каковы же были политические убеждения Гитлера, где их истоки? Насколько они соответствовали немецкой политической культуре в целом?

Вначале попытаемся обосновать отрицательный ответ на этот вопрос, то есть что Гитлер не является «родным» для немецкой политической культуры.

Как известно, Гитлер – австриец и политически сформировался будучи в Вене (он покинул Австрию накануне войны). Поэтому формально Гитлера нельзя считать представителем немецкой политической культуры, ведь не может быть сомнения, что австрийское великодержавное мышление имеет свою специфику. Эта специфика определялась значительной ролью антисемитизма, антиславизма, что нельзя отнести к Германии, в истории которой до 1918 г. невозможно припомнить ни одного общенационального лидера или известного политика, который сделал бы ставку исключительно на антисемитизм, национальные различия, а в Австрии такие люди были и Гитлер ими восхищался, учился у них. О венском периоде своей жизни Гитлер писал: «В это время во мне сложилась картина мира и мировоззрение, которые стали фундаментом последующей деятельности. К тому, что я приобрел в Вене, я уже почти ничего не добавлял, а изменять что-либо вообще не было необходимости. Даже наоборот»[1200]. В Вене большую популярность имели два антисемитских агитатора: Генрих фон Шёнерер и Карл Люгер. Пангерманист Шёнерер был радикальным демократом, сторонником социальных преобразований Бисмарка: всеобщее избирательное право, повышение зарплаты, право на стачку, 8-ми часовой рабочий день. В его воззрениях антикапитализм был подчинен пламенному национализму, он был убежден в необходимости присоединения к единому рейху и непоколебим в расистском антиславизме и антисемитизме. Шёнерер внес законопроект в австрийский рейхсрат о строгих ограничениях (по образцу американского антикитайского билля 1884 г.) въезда евреев в Австрию. Шёнерер считал германских антисемитов ставленниками евреев, зато чрезвычайно чтил Бисмарка, совершая каждый год паломничество во Фридрихсру (поместье Бисмарка у Гамбурга)[1201]. Шёнерер обвинял евреев во всем: в коррупции, в наличии распоясавшейся прессы, в либерализме. Главным требованием радикального антисемитизма Шёнерера было требование специальных законов против евреев. Шёнерер оказал непосредственное влияние на Гитлера, мировоззрение которого было простым отражением ходячих клише Вены рубежа веков: антисемитизм и ненависть к социалистам были признаками хорошего тона в буржуазных кругах Вены, «модой господствующих классов»[1202].

Также непосредственное влияние на Гитлера оказал бургомистр Вены Карл Люгер, который был исключительно ловким демагогом, выступавшим за «органическое» социальное устройство, за ликвидацию «процентного рабства» и капитализма, которые, на его взгляд, были исключительно виной евреев. Люгер считал возможными даже ритуальные убийства у евреев, верил, что целью евреев является мировое господство. Люгер выступал за удаление евреев из общественной жизни, за исключительные законы против них. Влияние Люгера было громадным в Вене, он четырежды избирался бургомистром, но император его не утверждал; в 1897 г. Люгер был избран в пятый раз и утвержден. Когда Люгер стал бургомистром, вся венская администрация была «очищена» от евреев и социалистов (это касалось и всех школьных учителей, которые считались государственными служащими). При нем немецкие националисты-студенты регулярно устраивали драки с еврейскими, славянскими, итальянскими студентами, требуя их исключения из высших учебных заведений. Источником растущего антисемитизма была возрастающая доля еврейского населения Вены в последней трети XIX в.: 1849 г. – 4 тыс. (6 %), 1890 г. – 100 тыс. (12 %), 1910 г. – 175 тыс. (8,6 %)[1203].

Ганс Франк писал в своих мемуарах о происхождении антисемитизма Гитлера: «В Германии до 1918 г. практически вообще никак не чувствовался антисемитизм, а немецкие евреи играли в жизни государства и общества огромную роль. Всякие попытки оживить в Германии антисемитизм и спекулировать на нем завершались неудачей вследствие его непопулярности. Совершенно противоположным было положение в Австрии, откуда Гитлер и привез в Германию свой антисемитизм». Интересно, что когда в 1952 г. представители 23 еврейских организаций обратились к правительству ФРГ с претензиями по поводу возмещения ущерба за все (включая Австрию) нацистские преступления в отношении евреев, то представители правительства ФРГ ответили, что по сравнению с немцами австрийцы были самыми ярыми антисемитами и оголтелыми насильниками, поэтому Австрия должна самостоятельно нести ответственность за преступления гитлеровцев[1204].

В сознании Гитлера этот примитивный антисемитизм был скреплен примитивным же дарвинизмом, который отвечал его личному опыту жизни в Вене. «Борьба, – писал Гитлер в „Майн кампф“, – отец всех вещей… не принципами жив человек (выделился из животного мира), а только жестокой борьбой»[1205]. Биограф Гитлера Й. Фест отмечал, что Гитлер, будучи неудачником, в принадлежности к высшей расе нашел возможность собственной мнимой реабилитации, а с другой стороны, антисемитизм Гитлера можно вывести из сексуальной атмосферы мужского приюта, где долгое время обитал Гитлер. Страницы «Майн кампф», где Гитлер распространяется об антисемитизме, носят прямо-таки порнографический характер, речь ведется о «мамонизации половой жизни», о кровосмешении как причине падения расового уровня и отмирания культур, о черноволосом еврейском юноше, соблазняющем ни о чем не подозревающую девушку, о совращении евреями женщин и девушек ради разрушения белой расы, мировая история сводится к оргии похоти, во время которой дикий недочеловек пытается овладеть белокурой самкой[1206]. Преимущественно антисемитская нацеленность мышления Гитлера могла быть обусловлена доказанным Вильгельмом Даймом в книге «Человек, который давал Гитлеру идеи» влиянием на Гитлера писаний венского теософа Ланца фон Либенфельса и его журнала «Остара». В кругах «фёлькише» и в Германии издатель этого весьма популярного журнала (тираж – 100 тыс. экземпляров) Либенфельс пользовался очень большим авторитетом[1207], так же как писатель-оккультист Гвидо фон Лист. Оба они были псевдодуховным центром расового антисемитизма в довоенной Австрии. Ланц позже сам себя превозносил, хвастал, что Гитлер наряду с Лениным и лордом Китчинером был его лучшим учеником (они встречались один раз), с Листом Гитлер также был знаком, хотя ни того, ни другого Гитлер никогда не упоминал, а Ланцу после аншлюса Австрии запретили публиковаться. Вероятней всего, Гитлер просто стыдился этого своего увлечения и считать оккультизм крестным отцом нацизма – это преувеличение, но в формировании антисемитизма у Гитлера австрийский оккультизм, по всей видимости, сыграл важную роль, точнее: Ланц и Лист повлияли не на идеологию Гитлера и нацизма, а на их патологию.

Причины антисемитизма Гитлера могут иметь и личный характер. Американский ученый Дэвид Толанд узрел истинную причину антисемитизма Гитлера в болезни и смерти от рака его матери Клары Гитлер в 1907 г. Ее оперировал врач-еврей Эдуард Блох, он удалил ей одну грудь, но ужасные боли возобновились, несмотря на обещания врача. На просьбу Гитлера помочь матери, Блох прописал весьма сомнительное средство, которое увеличивало боли и привело к отравлению организма. Гитлер проводил дни и ночи у постели больной, пока она не умерла 21 декабря 1907 г. Это событие было одним из самых важных, по мнению Толанда, в жизни Гитлера[1208]. Той же точки зрения придерживался немецкий историк Рудольф Бинион[1209]. В подтверждение этой версии стоит привести тот факт, что со стороны родителей Гитлер унаследовать антисемитизм не мог, ибо отец Гитлера Алоис, умерший раньше Клары Гитлер, говаривал, что антисемитизм – это признак необразованности и глупости, поскольку антисемиты преследуют жертву, вместо того чтобы обратиться к первопричине зла[1210]. Что касается антиславизма и русофобии, то в Германии они никогда не были так сильны, как в Австрии (особенно накануне Первой мировой войны, когда Гитлер жил в Вене). И австрийское великодержавное мышление безусловно обладало спецификой. Так, известный немецкий историк Герхард Риттер в своей книге «Европа и немецкий вопрос» писал, что во Франкфуртском Национальном собрании (1848) один депутат требовал создания великогерманского рейха от Рейна до Волги. Этот человек – некий Мёринг – был австрийцем[1211].

Даже сам термин «национал-социализм» родился в Австро-Венгрии по той причине, что немцы, чехи, в Австро-Венгрии изверились в возможности ликвидации социальных и экономических проблем в рамках наднационального государства. Основываясь на этом представлении, чехи основали в 1898 г. Česka Strana Narodni Sozialni, а немцы в 1904 г. Deutsche Arbeiter Partei[1212].

Нельзя считать специфически немецкой чертой и серьезное отношение Гитлера к геополитике, которая была модной в первой трети нашего века, основателем этой псевдонауки был шведский ученый Рудольф Чехлин. В геополитике Гитлера привлекло утверждение, что нация обязательно должна совпадать с государством, вне государства нет нации, нет человека. Мир – это совокупность наций, которые соперничают друг с другом, основной закон всякого национального государства – это экспансия, война, которая является сущностью человека, все остальное – право, мораль – относительны, нация – это высшая ценность, либо она абсолютна, либо ее нет. Различными перепевами на этот счет наполнена «Майн кампф», но мотив этот – не исключительно немецкий, а повсеместно распространенный в Европе. Другое дело, что при разрешении геополитических проблем Гитлер начал не с Верхней Силезии и Польского коридора, что немцам было ближе, а с Судет и Австрии, как австриец. Такая последовательность по сути дела и была роковой для мира в Европе, разрешаемые в обратном порядке немецкие пограничные проблемы, возможно, вовсе не привели бы к столкновению с западными державами.

Что касается Богемии и Моравии, то там национальная борьба между немцами и чехами была особенно сильна. Собственно, партия Шёнерера «Немецкая рабочая партия» возникла именно там. Гротеск состоял в том, что немецкие евреи в Богемии приняли сторону немцев. Евреи, также как и немцы, видели опасность в усилении чешского элемента[1213].

Гитлер не оставил систематического изложения своего мировоззрения, так как не знал традиции, на которой он строил свою политику. Свидетельством антиисторичности воззрений Гитлера является то, что его восхищала страна с совершенно чуждой Германии культурой – Япония с ее недоступностью христианству и евреям, своей внутренней сплоченностью, своим культом героев[1214]. Известный биограф Гитлера Алан Буллок вообще считал, что Гитлер был симптомом болезни, которая не ограничилась Германией. Язык Гитлера был немецкий, но мысли и эмоции, которые он выражал, были общими[1215]. Известный американский германист Гордон Kрейг писал, что Гитлер был политическим деятелем без действительных исторических корней, который не ставил Германию ни во что, так как никогда серьезно ее не воспринимал, а перед лицом смертельной опасности свел Германию к собственной персоне. «Как грандиозное варварство его политического видения, так и моральная пустота его личности делают невозможным сравнения его с великими немецкими государственными мужами прошлого, найти какую-либо преемственность между Гитлером и его предшественниками нельзя»[1216]. Действительно, трудно найти в немецкой традиции что-либо идентичное, к примеру, словам Гитлера 30 марта 1941 г. о том, что русские в грядущей войне не являются настоящими противниками, с которыми нужно обращаться соответственно. «Война с Россией, – заявил Гитлер, – это война на расово-биологическое уничтожение». В самом деле, это вообще ни на что не похоже.

Немецкий историк Себастиан Хаффнер, сравнивая Гитлера с Наполеоном, писал: «Наполеон, как и Гитлер, потерпел военное поражение, но от его достижений как государственного деятеля осталось многое: его великое законодательство, его система воспитания, строгие структуры государственной власти с департаментами, префектурами и поныне существуют в том виде, в каком он их создал, несмотря на изменения государственного строя. Гитлер же не оставил ничего не потому, что он привел страну к катастрофе, а потому, что „Третий рейх“ не создавался в расчете на продолжительное существование. Военные достижения Гитлера даже значительней, чем у Наполеона, но кем он не был никогда, так это государственным мужем»[1217]. В другом месте Хаффнер уверял, что «даже во времена наибольшей веры в фюрера немцы сохраняли определенное здравомыслие. В их восхищении фюрером всегда была толика удивления, почему именно они облагодетельствованы столь неожиданным и чудным подарком, как Гитлер. Гитлер для немцев был человеком, пришедшим из неведомого далека, то ли с неба, то ли, упаси Бог, из преисподней»[1218]. Подобно мессии, Гитлер старался избегать какой-либо даже личной или топографической идентичности. Мемориальная доска, которую слишком усердный гаулейтер приказал вывесить на доме в Шпитале, в котором фюрер «провел свое детство», вызвала у Гитлера резкое неудовольствие, и она была снята. Людей же, которые связывали его с далеким прошлым в начале биографии, – Рейнгольда Ханиша, с которым Гитлер был в мужском приюте для бездомных в Вене, патера Штемфле, его помощник при написании «Майн кампф», Гитлер сторонился. Иные исследователи считают, что несчастная судьба этих людей была обусловлена приказами Гитлера об их ликвидации…

Собственно, вплоть до 1932 г. Гитлер как иностранец мог быть выслан из Германии. Конрад Гейден передает весьма любопытную деталь: в 1928 г. министр внутренних дел Пруссии социал-демократ Гржинский на письме президента рейхстага Пауля Лёбе с просьбой о том, чтобы Гитлеру как немецкому фронтовику не запрещали публичные выступления, сделал следующую отметку: «Я предлагаю предоставить все-таки Гитлеру возможность для публичных выступлений. То, что этот запрет для него существует, не согласуется с демократическими принципами». На этом же письме безвестный прусский чиновник написал: «Господину министру. Возвратное. Я прошу отменить Ваше распоряжение. У нас в стране достаточно собственных идиотов, нам не нужно их импортировать»[1219]. Но слова этого трезвого человека не возымели никакого действия.

Другой вариант диалектически возможной связи Гитлера и немецкой политической культурой заключается не в отделении его от германской традиции, а, наоборот, в сближении, соединении. Вот в чем он состоит. Достоверно известно, что еще до войны Гитлер сделался под воздействием опер Рихарда Вагнера, националистической литературы пламенным тевтономаном и пангерманистом. Будучи учащимся в Линце и Штайере, он познакомился с программой пангерманистов. В Вене, по словам его друга Антона Кубицека, любимым чтением Гитлера были немецкие героические сказания[1220]. Вплоть до 1921 г. Гитлер рассматривал пангерманизм как единственное истинное мировоззрение – с 1904 г. он постоянно читал газету пангерманистов «Алльдойче тагеблат» и ориентировавшийся на пангерманистов «Зюдмарк календер»[1221].

Несколько раз Гитлер неудачно пытался поступить в венскую Академию изобразительных искусств, практически лишился средств к существованию и опустился на дно, обитая в мужском приюте. Имея много свободного времени, он целыми днями предавался мечтаниям и, будучи экстатическим типом, связывал в своих мечтаниях свое будущее и будущее Германии. Накануне войны Гитлер, стремясь избежать военной службы в армии Австрии, уехал в Мюнхен, где вел тот же образ жизни. В Мюнхене в 1914 г., захваченный волной всеобщего воодушевления, он вступил добровольцем в армию, был бравым солдатом, заслужил довольно редкий для рядовых орден Железного креста I класса. Мужество и хладнокровие, которые проявлял Гитлер в самых безвыходных ситуациях, создали у однополчан весьма высокое мнение о Гитлере – и это у немцев, славившихся всегда весьма высокой боевой моралью. Правда, дослужился он только до ефрейтора, поскольку его непосредственный начальник считал, что назначить Гитлера унтер-офицером нельзя, так как он не способен создать атмосферу уважения к себе со стороны подчиненных (более ошибочное суждение по отношению к способностям Гитлера трудно измыслить). 16-й баварский резервный полк, в котором воевал Гитлер, нес очень значительные потери, но Гитлер остался жив, он побывал в двенадцати сражениях Первой мировой войны, был трижды ранен. Из 250 человек его роты в первые месяцы войны пали 200, в конечном счете он был единственным, кто остался жив из первоначального состава, что придавало ему чувство избранности[1222]. Гитлер чрезвычайно почитал и очень часто ссылался на Карлейля и его знаменитое эссе о роли личности в истории, будучи буквально объят сознанием собственной гениальности. Весьма отчетливую склонность Гитлер проявил изначально к социал-дарвинизму, что было, как указывал Йоахим Фест, скорее всего проявлением тенденций эпохи, непререкаемым авторитетом для которой были естественные науки[1223]. Дарвинский труд и работы Спенсера были апелляционной инстанцией для многочисленных псевдонаучных публикаций, которые Гитлер поглощал в огромных количествах.

После окончания войны, подписания Версальского мира Германия оказалась страной-неудачницей, которая во всех своих бедах винила родившуюся в недобрый час республику, наиболее ясно эти настроения выразились в «консервативной революции». Самым же радикальным образом опыт страны-неудачницы выразил неудачник-Гитлер. «Гитлер был, – писал Эрнст Нольте, – человеком, находившимся на грани психической болезни, гонимый патологическими страхами, в качестве причины которых его инфантильное сознание представляло евреев. Но его страх, как таковой, был страхом народа, культуры, эпохи». Еще лучше сформулировал эту мысль биограф Гитлера Йоахим Фест: «История карьеры Гитлера – это проекция провала личности на весь народ. Для своих несчастий, лишений, разочарований, которые сопровождали жизнь Гитлера, он раньше немецкого народа нашел способ их преодоления, и эту формулу, этот способ преодоления всех напастей и унижений он навязал целому народу»[1224].

Условия и необходимые инструменты, национальные мифы были представлены «консервативной революцией» (ее барабанщиком и объявил себя первоначально Гитлер), заветной мечтой участников «консервативной революции» было вновь увидеть Германию свободной, самостоятельной, ориентирующейся на национальные ценности страной. Именно «консервативная революция» начала поиски виновных в национальном унижении, именно она первой сформулировала сумасбродные цели, культивировала исключительность всего национального, сделала невозможным нормальный, человеческий подход к разрешению проблем страны. Выход возможен из любой, самой безнадежной ситуации, но для этого необходимо терпение, последовательность, согласие, однако психологически легче всегда воспринимается самое радикальное решение, в этом и коренится причина успеха Гитлера.

Вот такие два подхода возможны при рассмотрении вопроса о соответствии Гитлера немецкой политической культуре. Оба они не могут быть признаны состоятельными до конца, внимательного наблюдателя не удовлетворит ни полный отказ от идентичности политики Гитлера и немецкой политической традиции, ни полная идентификация с ней. Эти подходы, разумеется, не исчерпывают многообразия и богатства биографической литературы о Гитлере, а всего лишь являются схемами, могущими помочь ответить на поставленный вопрос.

Для снятия противоречия между двумя предыдущими точками зрения следует привлечь еще одну. Третий подход, довольно часто встречающийся в литературе, – это анализ психологии Гитлера. Сущность этого подхода заключается в убеждении, что Гитлер обладал особенностями психики, которые повлияли на его политическую карьеру и на режим, созданный им. Из множества откликов на эту тему ограничимся высказыванием известного английского дипломата, весьма тонкого наблюдателя Гарольда Никольсона, который писал в июне 1939 г.: «Гитлер – это не политический деятель, как Наполеон или Муссолини. Он скорее апостол, пророк в стиле Мухаммеда. У Гитлера иммунитет к обычным человеческим слабостям, что придает ему необычайную силу. Он имеет нечеловеческую способность ненавидеть, его честолюбие безгранично. Во-вторых, Гитлер – мистик, он убежден, что создан для того, чтобы привести немецкий народ к мировому господству. Он верит в свою скорую смерть, и поэтому время для него – не союзник. Его ненависть к евреям, Шушнигу, Нимёллеру, Бенешу, вероятно, и Чемберлену – взрывоопасна. Прямо-таки демонически он ненавидит страх, трусость. Когда-нибудь миллионы людей отдадут свои жизни, чтобы Гитлер доказал, что страх ему чужд»[1225].

На наиболее существенные вопросы интерпретации персоны Гитлера пыталась дать ответы американская «психо-история». Уолтер Лангер (Langer W. Das Adolf-Hitler-Psychogramm. Eine Analyse seiner Person und seines Verhaltens, verfasst 1943 für die psychologische Kriegsführung der USA. Wien, 1972), Роберт Уэйт (Waite R. Adolf Hitler, the Psychoanalitic Cod. New York, 1977) и Рудольф Бинион (Binion R. «…daß ihr mich gefunden habt». Hitler und die Deutschen: eine Psychohistorie. Stuttgart, 1978.) пытались сформулировать новое психоаналитическое понимание личности Гитлера. То обстоятельство, что логику эволюции мировоззрения Гитлера уловить довольно сложно, побудило названных авторов обратиться к психоаналитическому разбору его персоны. Уничтожение евреев и самоубийственное разрушение Третьего рейха эти авторы понимали как проекцию травматических детских переживаний Гитлера. Такой подход означал оставление вне поля зрения анализа общественные и политические условия борьбы Гитлера за власть, то есть радикальную «приватизацию» истории демонической фигурой (как ее представляли эти психоаналитики) Гитлера. Такая интерпретация, по сути, означает деисторизацию развития общества и государства и сведение ее к одному единственному фактору, что не может быть удовлетворительным[1226].

[1188] Hitler A. Mein Kampf. S. 474.

[1189] Джонсон П. Современность. Т. 1. С. 154.

[1190] Там же. С. 155–156.

[1191] Нольте Э. Европейская гражданская война. С. 24.

[1192] Fest J. Das Gesicht des Dritten Reiches. S. 109.

[1193] Irving D. Führer und Reichskanzler Adolf Hitler. München, 1989. S. 69.

[1194] Nolte E. Der Faschismus in seiner Epoche. S. 359.

[1195] Thamer H.U. Verführung und Gewalt. Berlin, 1986. S. 139.

[1196] Алданов М. Гитлер // Дон. 1992. № 5/6. С. 208.

[1197] Там же. С. 218.

[1198] Brüning H. Memoiren 1918–1934. Stuttgart, 1970. S. 7.

[1199] Arendt H. Elemente und Ursprunge. S. 493.

[1200] Цит. по: Fest J. Das Gesicht des Dritten Reiches. S. 23.

[1201] Glum F. Der Nationalsozialismus. S. 23.

[1202] Fest J. Das Gesicht des Dritten Reiches. S. 24.

[1203] Dvorak J. Juden in Wien // Die neue Gesellschaft. 1987. № 10. S. 937.

[1204] Wladika M. Hitlers Vätergeneration. Die Ursprünge des Nationalsozialismus in der k. und k. Monarchie. Wien, 2005. S. 7.

[1205] Цит. по: Fest J. Das Gesicht des Dritten Reiches. S. 24.

[1206] Fest J. Das Gesicht des Dritten Reiches. S. 26–27.

[1207] Hermand J. Der alte Traum. S. 83.

[1208] См.: Der Spiegel. 1977. № 50. S. 88ff.

[1209] Binion R. Hitler unter den Deutschen. Eine Psychohistorie. Stuttgart, 1978. S. 117–118.

[1210] Heiden K. Adolf Hitler. Bd. 1. Zürich, 1936. S. 11.

[1211] Kaempfe A. Deutschland einst. Kiel, 1986. S. 217.

[1212] Whiteside A. Nationaler Sozialismus in ӧsterreich vor 1918 // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte, 1961. H. 4. S. 333.

[1213] Glum F. Der Nationalsozialismus. S. 76.

[1214] Nolte E. Der Faschismus in seiner Epoche. S. 501.

[1215] Фест Й. Адольф Гитлер, Т. 1, С 5.

[1216] Цит. по: Hermand J. Der alte Traum. S. 321–322.

[1217] Цит. по: Greiffenhagen M. Von Potsdam nach Bonn. S. 21.

[1218] Цит. по: Stürmer M. (Hg) Die Weimarer Republik. S. 18.

[1219] Heiden K. Adolf Hitler. Bd. 1. Zürich, 1936. S. 246.

[1220] Nolte E. Der Faschismus in seiner Epoche. S. 357.

[1221] Maser W. Deutschland: Traum oder Trauma. München, 1984. S. 161.

[1222] Talgren V. Hitler und die Helden. Helsinki, 1981. S. 62.

[1223] Фест Й. Адольф Гитлер. Т. 1. С. 101.

[1224] Цит. по: Nolte E. Der Faschismus in seiner Epoche. S. 444.

[1225] Цит. по: Die Zeit, 1989. № 37. S. 18.

[1226] Broszat M. Nach Hitler. Der schwierige Umgang mit unserer Geschichte. München, 1987. S. 63.