Катастрофа 1933 года. Немецкая история и приход нацистов к власти: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

После 1933 г. нацисты весьма сдержанно относились к Мёллеру, причина этого заключалась в том, что его ученики и последователи претендовали на руководство всем национальным движением, а также в открытом пренебрежительном отношении Мёллера к нацизму.

В итоге нужно отметить, что, казалось, отвлеченные теоретические изыскания Мёллера были настоящей находкой для почвенно-народнического движения в период Веймарской республики не в том смысле, что его тексты прямо были этим политическим течением использованы (для этого их идеология была слишком эклектична), а в том, что Мёллер вместе со Шпенглером во многом обусловили правое мышление в период Веймарской республики. Критика несоответствия либерализма и немецкой политической культуры действительно производила очень сильное впечатление, правда, скорее своей эмоциональностью и литературными достоинствами, чем логичностью тезисов и всесторонней их обоснованностью. Мёллер, как и Шпенглер, имея претензии на объективный анализ сложившейся политической ситуации, упустил из виду мифы демократии или намеренно их игнорировал, а они сохранили, несмотря на неблагоприятные условия, свою значимость, притягательность и благородство.

4.3. Эрнст Юнгер и «новый национализм»

Эрнст Юнгер родился 29 марта 1895 г. в Геттингене и умер 17 февраля 1998 г. в Ридлингене (Швабия). Его жизнь, полноценная и насыщенная творчеством до самого конца, охватила практически весь ХХ век… Он сочетал в себе удивительные качества – был легендарным фронтовиком и самым известным и блестящим беллетристом периода Веймарской республики, а после 1945 г. – широко известным в Европе мыслителем-нонконформистом. По всей видимости, Юнгер был, как писал Альбер Камю, единственный человек высокой культуры, придавший нацизму (по крайней мере в начале) видимость философии[884].

В детстве Юнгер был участником движения «Перелетных птиц» (см. раздел о бюндише): эта среда, насыщенная романтическими представлениями, первоначально повлияла на него самым значительным образом. На фронт он попал почти мальчишкой, вступив добровольцем в 73-й ганноверский пехотный полк. Об этом времени он вспоминал после войны: «мы с удивлением видели, как немецкое юношество начинает требовать оружия, так пылко, так восхищенно, с такой жаждой смерти, как оно не делало этого, пожалуй, никогда за всю свою историю»[885]. В самом своем известном произведении о войне Эрнст Юнгер писал: «Война как дурман, опьяняла нас. Мы выезжали под дождем цветов, в хмельных мечтах о крови и розах. Ведь война обещала нам все: величие, силу, торжество. Таково оно мужское дело – возбуждающая схватка пехоты на покрытых цветами, окропленных кровью лугах, думали мы. Нет в мире прекраснее смерти… Ах, только бы не остаться дома, только бы быть сопричастным всему этому!»[886]

На фронте Юнгер был ранен 17 раз, из них 4 раза тяжело. В последний годы войны он командовал специальным штурмовым взводом – частью элитных войск, созданных Людендорфом для осуществления прорывов фронта противника. После 1918 г. Юнгер оказался среди лучших из лучших офицеров, приглашенных в рейхсвер. Только в 1923 г. он бросил службу в армии ради карьеры писателя[887]. Будучи уже лейтенантом, за один из боевых эпизодов получил довольно редкий высший прусский военный орден Pour le Mérite. В истории кавалеров ордена говорилось, что за все время войны всего 14 лейтенантов получили его, из них два стали известными военными – фельдмаршалы Эрвин Роммель и Фердинанд Шёрнер, и один писателем – Эрнст Юнгер[888].

Известный итальянский традиционалист Юлиус Эвола отмечал в 1960 г., что Юнгер получил широкую мировую известность после Первой мировой войны именно как автор произведений, в которых в противоположность пораженческой и пацифистской литературе послевоенного времени подчеркивались духовные измерения, могущие открыться человеку и на полях современной войны[889]. Довольно большой редкостью было то, что легендарный герой-фронтовик стал после войны блестящим писателем, обычно люди обладают каким-то одним превосходным качеством, редко сочетающимся с другими. Первоначально он писал преимущественно о войне – его наиболее известная повесть «В стальных грозах»[890] в 20–30-х гг. постоянно была в списках бестселлеров, в Веймарскую республику она была второй по общему тиражу после манновских «Будденброков». Стиль и дух фронтовой прозы Юнгера был диаметрально противоположен по духу и смыслу известному роману Ремарка «На западном фронте без перемен» и другим его книгам о войне. Наряду с книгами Ремарка («На западном фронте без перемен», 1929) и Юнгера («В стальных грозах», 1929) большую популярность имели появившиеся почти одновременно книги Эрнста Хемингуэя («Прощай оружие», 1929), Анри де Монтерлана («Сон»[891], эссе «Памяти павших при Вердене», 1928), Зигфрида Сэссуна («Мемуары охотника за лисами», 1930)[892], Эдмунда Бландена («Унтертоны войны», 1928)[893], Роберта Грейвза «Прощайте все», 1929)[894].

В отличие от указанных писателей и Юнгера, Ремарк у нас в стране был довольно популярен в 60–80-е гг., его много переводили на русский язык (первый перевод Юнгера на русском языке появился только в самом конце ХХ в.). Надо отметить, что Ремарка не любили многие его собратья по перу (к примеру, Томас Манн не переваривал Ремарка), считая его удачу и огромные тиражи случайностью или результатом спекуляций. Ремарк в самой своей известной книге «На западном фронте без перемен» рассказал о Пауле Боймере и его товарищах… Ироничная и критическая манера этого рассказа о войне была совершенно необычна для немецкой военной прозы, поэтому она действовала провокационно. На националистическую прессу эта ирония подействовала как красная тряпка на быка… Это все равно, что в СССР сразу после 1945 г. появилась бы военная проза, в которой высказывались критически о напрасных жертвах в «священной» для советской пропаганды войне и содержались бы критические суждения об армии. Такие книги (наподобие «Веселого солдата» В. П. Астафьева) появились в нашей стране только в самое последнее время.

Ремарка стали обвинять во всех смертных грехах, шовинисты объясняли характер его творчества его еврейским происхождением. Но Ремарк был сыном ремесленника из Оснабрюка – и не евреем (как об этом твердила нацистская пресса), а имел далекие французские корни. До публикации своего знаменитого романа Ремарк был аполитичным спортивным журналистом. То, что писал Ремарк, было интеллигентской рефлексией утомленного воспоминаниями и разговорами о войне поколения, а не живым переживанием и настоящим опытом войны, духом и ценностями которой жили фронтовики четыре года, в течение которых многие миллионы их сложили головы.

Юнгер, напротив, очень серьезно относился к таким вещам – дух и стиль книг Юнгера о войне имел такое же действие на публику, как в свое время хорошая советская проза о Великой Отечественной войне (книги Гроссмана, Воробьева, Некрасова, Бондарева, Астафьева), – такие понятия, как боевое товарищество, воинский долг, честь, самоотверженность, огромное напряжение духовных и физических сил солдат во имя великих целей – все эти темы нельзя игнорировать ради пацифизма, раз уж люди воевали, рисковали жизнью и стремились к высоким целям. Эрнст Юнгер, будучи командиром одной из ударных рот, восстал против приоритета материального в страшных битвах Первой мировой войны… Юнгер считал, что мораль и боевые заслуги каждого отдельного человека решающим фактором, что, по его мнению, было доказано на бесчисленных примерах во время войны. Юнгер в книге «Война как внутренний опыт» (1922) показал, что в современном мире недостает «культа войны», а именно морального сознания, что война может быть «делом чести». Невзирая на пацифистские настроения послевоенной Европы, Юнгер рисовал образ нового героя, «ландскнехта», «совершенство во плоти»: «Вот он новый человек, гениальный солдат, элита центральной Европы. Настоящая новая раса – умная, сильная, волевая». Этот гимн герою, который сражается не за что-то, а просто потому, что не может не сражаться, ибо должен это делать[895].

Юнгеровская проза, как и упомянутая советская военная проза, возбуждала патриотизм, гордость за солдат, честно и до конца исполнивших свой долг перед родиной, пробуждала романтическое отношение к войне. Андре Жид, впервые прочитав в 1942 г. «В стальных грозах», оставил о ней такой отзыв: «Эта книга Эрнста Юнгера о войне 1914 г. – самая прекрасная книга о войне, которую я когда-либо читал, – абсолютно достоверная, честная, правдивая и открытая»[896]. Кроме названной повести у Юнгера было еще несколько превосходных книг о войне. Романтика войны, чудовищного напряжения моральных сил человека, романтика преодоления трудностей, романтика героического у Юнгера после войны перелилась в политическую романтику: родство между романтикой и «новым национализмом», который исповедовал Юнгер, абсолютно очевидно, Юнгер и сам признавал своими духовными предтечами известных немецких романтиков Новалиса, Гельдерлина, Клейста. Без всякого сомнения некоторое романтическое преувеличение опыта войны и ее значения было присуще Эрнсту Юнгеру. Вслед за Ницше Юнгер был убежден, что война – это самое естественное проявление человеческой жизни, без войны начинает преобладать застой и вырождение, только в войне немецкий народ сможет обновиться, обрести динамику. У Юнгера война, кроме того, часто выступала как искусство, которое должно приносить эстетическое наслаждение. Поэтому Юнгер в будущем видел не вечный мир, а перманентное состояние войны. То, что совершенствование техники могло привести к большим катастрофам, его не заботило, наоборот, грандиозность войн будущего его воодушевляла. Юнгер был убежден, что будущие войны будут войнами материальных ресурсов, в них будет играть решающую роль «мощь» огня, а также мощь больших масс боевой техники. Высокая степень романтического воодушевления и увлеченности неожиданно сочетались у Юнгера с хорошим литературным стилем, простым языком, лаконичностью, что и обеспечивало ему всегда огромный успех (не только в Германии, но и в других европейских странах, особенно во Франции и особенно после Второй мировой войны). Как отмечал немецкий литературовед Борис Хазанов «у Юнгера короткие фразы, простой синтаксис, латинская дикция, энергия, ясность». Примером может служить виртуозно написанный криминальный роман «Рискованная встреча», о котором кто-то сказал, что его написал Мопассан (1850–1893), прочитавший Жоржа Сименона (1903–1989)[897].

Используя этот свой исключительный художественный дар, Юнгер смог создать героический образ фронтовика, свободный от смешного старомодного национализма и патриотизма и именно поэтому имевший чарующее и опасное воздействие на молодых людей, способных на романтическое воодушевление. Воодушевление войной и ее ценностями не заслоняло для Юнгера прочих ценностей. Так, он отмечал, что «во время войны я всегда относился к противнику без ненависти и оценивал его соответственно его мужеству. Моей задачей было преследовать врага в бою, чтобы убить, и от него я не ожидал ничего иного. Но никогда я не думал о нем с презрением. Когда впоследствии к нам попадали пленные, я всегда считал себя ответственным за их безопасность и старался сделать для них все, что было в моих силах»[898].

Напротив, никакого снисхождения, на его взгляд, не заслуживали «тыловые крысы», о которых Юнгер писал в повести «Перелесок 125»: «Стоит мне только подумать, в каком окружении я мог бы сейчас находиться, среди карьеристов, зажатых в тисках профессии, за столиком в прокуренном кафе среди литераторов, наверно, я бы через полгода разнес бы вдребезги эту лавочку и уехал бы куда-нибудь в Конго или Бразилию, где их руки еще не коснулись природы. А здесь война, которая обычно так много отнимает, здесь она много и дает: она воспитывает в человеке мужское товарищество и ставит на свои места ценности, позабытые нами»[899].

По причине дистанции Юнгера к буржуазности и мещанству он поначалу положительно отнесся к нацистам и их пропаганде. Первая реакция Эрнста Юнгера на нацизм была восторженной – в 1923 г. в нацистской газете «Фелькишер беобахтер» в статье «Революция и идея» Юнгер требовал «действительной революции», знаменем которой, он полагал, будет флаг со свастикой. В конце 1926 г., подводя итог уже им написанного о необходимости «национал революционной» политики, Эрнст Юнгер отмечал, что необходима центральная идея, если стремишься к национальной политике и национальному государству: «Эту центральную идею мы можем назвать немецкой идеей, а ее желательной формой могло стать национальное, социальное, обороноспособное авторитарное государство. Единственным возможным путем к этому государству является революция, а инструментом этой революции – дисциплинированная дружина сторонников такой революции (Gefolgschaft), подчиненная верховному командующему»[900].

В 1925 г. он усмотрел в фигуре Гитлера «намек на вождя нового типа». Слово «намек» уже выражало определенную дистанцию по отношению к Гитлеру со стороны Юнгера. Со временем эта дистанция увеличивалась и к 1930 г. Юнгеру, как убежденному стороннику «революционного консерватизма», уже стало ясно, что стратегия НСДАП является чересчур легалистской[901]. Впоследствии в национал-социализме Юнгер видел вырвавшийся на волю хаос плебейских инстинктов. Но сами по себе эти инстинкты были для Юнгера лучше, чем добропорядочная буржуазность. Исходя из собственных постулатов Юнгер пришел к выводу, что лучше быть преступником, чем благонамеренным обывателем[902].

При оценке отношения Юнгера к нацизму следует помнить, что по своему духовному и умственному складу Эрнст Юнгер был нонконформистом, его жизненный девиз приведен в первом эпиграфе к настоящему разделу. По этой причине и еще по причине незаслуженно тяжелых условий «карфагенского» Версальского мира Юнгер в годы Веймарской республики пребывал в оппозиции «системе», был некоторое время в добровольческом корпусе, затем активно выступал в качестве публициста в праворадикальном журнале «Комменден», потом пытался завершить образование ботаника, но в конечном счете стал писателем, а в политической сфере обратился к разработке теории «нового национализма», целью которой было возрождение национального величия Германии. В 1931 г. в предисловии к 13-му изданию «В стальных грозах» он писал: «Мы потеряли многое, может быть, все. Но одно останется с нами навсегда: благодарные воспоминания о тебе, блистательная армия, и о мощной борьбе, которую ты вела. Сохранить эти воспоминания во времена без совести и без чести – это долг каждого, кто не только своим оружием боролся за великое будущее Германии, но и готов был отдать за эту святую цель жизнь»[903]. Юнгер упустил из виду в своем превознесении идеалов борьбы, войны, товарищества, что тот, кто готов умереть за идею, тот готов убивать тех, кто будет противодействовать этой идее… Иными словами, оперируя идеалами Юнгера, очень скоро можно перепутать детей света и исчадья тьмы…

В качестве убежденного врага «системы» Юнгер был очень желателен на стороне той или иной радикальной партии, но он как убежденный нонконформист уклонялся от этого. Геббельс очень хотел повлиять на писателя в нацистском духе, хотя очень ревниво относился к его литературной славе (тем более что сам пописывал, даже опубликовал роман, впрочем, не пользовавшийся особой популярностью). С другой стороны, Карл Радек отмечал, что привлечение Юнгера на сторону коммунистов – это гораздо лучше, чем получение большинства на выборах. И хотя Юнгер был одно время близок самому радикальному направлению «консервативной революции» – национал революционному, он не поддался и на коммунистическую агитацию. После 1933 г. Юнгер решительно сказал свое «нет» Третьему рейху, невзирая на угрозу жизни и свободе, отказался от почетного членства в Прусской академии изящных искусств (это было серьезной политической демонстрацией), часто вел себя вызывающе и уцелел, по всей видимости, благодаря заступничеству Гитлера, приказавшего не трогать ветерана войны. Нельзя считать Юнгера бескомпромиссным противником нацизма: первоначально Гитлер произвел на него чрезвычайное впечатление. В годы Второй мировой войны Юнгер служил некоторое время на Восточном фронте, затем при штабе немецкого командования во Франции, где написал антивоенное сочинение «Мир» (Der Friede), под влиянием которого самый знаменитый немецкий генерал Второй мировой войны, Эрвин Роммель, примкнул к движению 20 июня 1944 г. В этом произведении Эрнст Юнгер, избегая вопроса ответственности за войну, требовал для Германии равноправия. Такое требование, ввиду соотношения сил после войны и колоссальных преступлений нацистов, не имело никакой перспективы. В политическом и военном отношении Германия десятилетиями после Второй мировой войны была несамостоятельной, к чему Юнгер относился сугубо отрицательно, считая это несправедливым, публично высказываясь об этом[904].

В заключительной стадии войны произведения Юнгера в Германии не печатались. После войны он активно занимался публицистикой до самой смерти. В 1995 г. немецкая общественность отмечала 100 лет со дня его рождения.

В качестве публициста «консервативной революции» Юнгер находился под сильным влиянием Ницше и Шпенглера. Публицистическое произведение, оказавшее на немецкую общественность наибольшее впечатление, – это книга-утопия 1932 г. «Рабочий». «Der Arbeiter» Юнгера – это непосредственная политическая агитация против парламентаризма и либерального экономического и социального порядка ненавистной Веймарской республики.

Сразу надо отметить, что выбор понятия «рабочий» для обозначения того человеческого типа, о котором говорит Юнгер, был не совсем удачным. Оно легко могло вызвать недоразумения, поскольку юнгеровский рабочий не тождественен представителю того общественного слоя, с которым его обычно связывают. По всей видимости, Юнгера не смущал этот термин по той причине, что, по существу, марксистская пропаганда ставила задачу овладения буржуазным образом жизни, то есть достижением такого социально-экономического благосостояния и комфорта, которые прежде не были доступны рабочему. Юнгер определяет тип рабочего как тип мужественного, аскетического склада, поэтому важно не «улучшать жизнь рабочего», но придать ей высший, решающий смысл[905]. Юнгер писал: «Бюргер никогда не испытывает желания помериться силой с судьбой, ибо стихийное лежит за пределами его идеального мира; оно – неразумно, а следовательно, безнравственно. Поэтому он всегда будет стремиться держаться о него на расстоянии, независимо от того, проявляется оно в виде власти или страсти, либо в природных силах огня, воды, земли, воздуха. С этой точки зрения большие города, возникшие на пороге нового века, кажутся нам твердынями безопасности, триумфом стен, уже утративших свое сходство со стародавними крепостными укреплениями, которые при помощи камня, асфальта и стекла берут в осаду саму жизнь, подобно сотам, проникая в ее сокровеннейшие основы. Здесь всякое техническое завоевание всегда означает триумф комфорта, а любая попытка проникновения стихий регулируется экономикой»[906].

В юнгеровской утопии «Рабочий» речь идет не о реальном положении рабочего класса и проблемах рабочих, а об идеальном образе (Gestalt) рабочего, как и в книге Олдоса Хаксли «О дивный новый мир» (Brave New World), правда, антиутопии, завершенной в том же году. В обеих книгах говорится о современной технократии и о необходимости приспособления современного человека к свойственной ей железной иерархии. Современная утопия – это прежде всего научная утопия, связывающая смелые надежды на построение общества гармонии и равенства со способностью человека покорять силы природы. При этом подходы Хаксли и Юнгера диаметрально противоположны – то, что Юнгер утверждает, Хаксли с отвращением отвергает. Образцом подражания для современных утопий (в том числе и для Эрнста Юнгера) были романы Герберта Уэллса «Современная утопия» (1905 г.), «В дни Кометы» (1906 г.). Напротив, в «Дивном новом мире» много места отведено пародированию системы, где все подчинено законам фордизма, результат которого – устрашающая стандартизация образа жизни и личности человека[907].

Юнгер полагал, что в современном мире война – это прежде всего вопрос вооружений, поэтому грядущая война будет «тотальной», граница между фронтом и тылом сотрется и в состязании ресурсов воюющих сторон будет выкован новый солдат «поденщик смерти», каждый рабочий и инженер превратятся в солдат, производительность труда которых станет фактором военного значения. Ничто личное, индивидуальное не будет иметь значения в этой войне, только общественная и производственная динамика: «задачей тотальной мобилизации является превращение жизни в энергию, которая выльется в достижения экономики, техники, средств сообщения и в конечном итоге – на поле боя выльется в огневую мощь и движение»[908]. В «Рабочем» политика и мораль заменены особой формой эстетики, эстетики фашистской по своей сути… Это эссе было настолько важно, что Мартин Хайдеггер посвятил «Рабочему» Юнгера специальный семинар во Фрейбургском университете.

В целом между 1918 г. и концом 1930-х годов вышли книги, имевшие подчеркнуто пророческий и апокалиптический характер: «Закат Европы» Освальда Шпенглера, «Дух утопии» Эрнста Блоха, «Дух как противник души» Людвига Клагеса, «Звезда искупления» Франца Розенцвейга. Можно говорить об особом – философско-музыкальном, полунаучном, полурапсодическом жанре. В этих объемистых томах, восхитивших публику блеском стиля и смелостью обобщений, каким-то особым призрачным сиянием, есть то, что хочется назвать насильственной тотальностью. Они притязают на самый широкий охват истории и порабощают читателя своим авторитарным тоном и языком, навязывают ему под видом философского дискурса некую соблазнительную и опасную мифологию. В них есть «Rausch», то самое «опьянение», которое было признаком эпохи[909].

Примечательно согласие другого видного деятеля «консервативной революции» Карла Шмитта с Юнгером – последний избрал масштабом жизни смерть на поле боя, а Шмитт – экзистенциональное противостояние друга и врага – масштабом «большой политики». В одном случае пренебрегли человеком, его индивидуальностью, а в другом – правом. И если мобилизация, как таковая, борьба должна была стать у Юнгера высшим счастьем человека, то шмиттовские построения сводились к формуле «лучшее в мире – это приказ» (Das Beste auf der Welt ist Befehl), поскольку подлинное решение принимает только суверен[910].

Ницшеанские, сорелевские и шпенглеровские мотивы пропитывают эссе Юнгера «Рабочий», а следовательно, все та же борьба против буржуазности, рационализма и гуманизма. Юнгер исходил из того, что мировая история вступила в фазу насильственных конфликтов, победителем в этой борьбе будет напряженно и самоотверженно работающий человек – безразлично, где он это делает, у станка ли или в окопах на фронте. Следствием такой логики был культ техники, работы, плана. Рабочий у Юнгера отличался прежде всего неутомимой жаждой работы, это не пролетарий, а промышленный сверхчеловек. Книга Юнгера «Рабочий» столь же сильно исполнена пафоса промышленной модернизации, как и произведения советских публицистов того же времени; Карл Радек не случайно в юнгеровском рабочем увидел образ Ленина[911]. Коммунисты хотели считать эту знаменитую книгу Юнгера своей собственной политической литературой. Из «Рабочего», а также из других его произведений следовало, что главную задачу «консервативной революции» Юнгер понимал как ликвидацию парламентской формы правления. Капитализму, с одной стороны, и реальному социализму в СССР – с другой, Юнгер, как и Шпенглер, противопоставлял национальный социализм, трактуемый как общность интересов всей нации, но если Шпенглер игнорировал пролетариат, то Юнгер говорил от его имени. В созданном под значительным влиянием Жоржа Сореля «Рабочем» Юнгер писал о технизации и модернизации труда, о появлении новой рабочей аристократии, подобно окопной аристократии, перенося боевой пафос фронтовиков на производственный процесс. В «Рабочем» провозглашались конец буржуазной эпохи и возникновение национального, социального, имперского и тоталитарного государства. Юнгер писал, что «Германия должна была проиграть войну, потому что она, с большим сознанием ответственности подготовив частичную мобилизацию, упустила возможность тотальной мобилизации огромных областей своих духовных сил»[912].

Социальный тип рабочего определялся Юнгером иначе, чем в марксизме, – не по экономическим признакам, а исключительно с ценностных, моральных позиций. Юнгер вовсе не принимал во внимание непосредственную нужду рабочих; социальное положение и общество для него не играли никакой роли. По Юнгеру, «рабочий» – это представитель простой человеческой расы, который чувствует себя как дома в мире машин, техники. Юнгер связывал утверждение рабочего с созданием новой Германии. Немецкий историк Курт Зонтеймер был прав, когда писал, что «рабочий» у Юнгера навеян марксистской диалектикой: «За эпохой буржуазии последует эпоха рабочего, за экономикой свободного рынка и буржуазными политическими компромиссами – эпоха авторитарного господства и планирования. Все националисты в конечном счете испытывали почтения больше перед радикализмом коммунистов, чем перед „разбавленным“ социализмом демократической ориентации»[913].

В фигуре «рабочего» Юнгера обнаруживается глубокая внутренняя связь между окопным опытом Первой мировой войны и новым национализмом. Юнгеру – солдату войны – фигура «рабочего» показалась благороднейшим олицетворением прусской дисциплины, победой духа над плотью. Этот новый человек – «рабочий», по Юнгеру, способен самостоятельно устроить жизнь и взять власть, ускользающую из рук буржуазии. С появлением «рабочего» (героического воителя и самоотверженного труженика) буржуазный век закончился, буржуазному индивидуализму нет больше места, отдельные страны превратились в строительные площадки, трудовой план на которых важней, чем конституции. С симпатией Э. Юнгер писал о том, что в некоторых странах судьи снисходительно относятся к убийцам, но приговаривают к расстрелу за невыполнение пятилетки или за создание нелегальных политических организаций. Американский исследователь праворадикальных движений в период Веймарской республики Клеменс фон Клемперер полагал, что Юнгер с подобными представлениями и со своим тотальным отвержением рационализма в европейском мышлении занимает место, близкое к полному нигилизму; прообраз такого нигилиста был впервые выведен в известном персонаже романа 1862 г. И. С. Тургенева «Отцы и дети»[914].

Очень большое значение Э. Юнгер придавал интегральному национализму, который был одним из наиболее существенных моментов в мировоззрении Юнгера. В отличие от старого национализма он назывался «новым национализмом»; «новым», по Юнгеру, в нем было то, что если старый национализм обычно ориентировался на старые национальные культурные ценности, национальный суверенитет, то новый национализм родился в годы Первой мировой войны и отстаивал необходимость утверждения авторитарного государства и подразумевал соответствующее духовное состояние нации. Юнгер писал: «Национализм – это стремление жить для данной нации как для высшего существа, чье существование важней, чем жизнь одного человека». «Новый национализм, – дополнял брат Эрнста Юнгера Фридрих Георг, – это духовное движение нашего времени, которое противоборствует духовным силам, возымевшим влияние на чувства и мышление последнего немецкого поколения: либерализму и марксизму»[915]. С другой стороны, ясно видно, что «новый национализм» имел много общего со старым национализмом, а позже и с расизмом, о чем свидетельствует следующее высказывание Фридриха Георга Юнгера: «Национализм имеет нечто опьяняющее, дикую расовую гордость, героическое, могучее восприятие жизни. Он не обладает никакими критическими аналитическими наклонностями. Он не стремится к терпимости, так как жизнь ее не знает. Он фанатичен, так как все расовое фанатично и несправедливо. Его ценности не нуждаются в научном обосновании, так как знание лишь ослабляет первозданную жизнь. Мощь духовной общности заключается в ее оправдании. Кровную общность не нужно оправдывать, она уже есть, ей не нужно интеллектуальное оправдание»[916]. Сторонники Э. Юнгера различали «новый национализм» и патриотизм, который они рассматривали как проявление либерализма; патриотизм, на их взгляд, болезнь, свойственная вильгельмовской эпохе. В отличие от неопределенного патриотизма «новый национализм» ставил задачу восстановления немецкого авторитарного государства, причем фронтовики в этом должны были сыграть ведущую роль[917]. Хотя под влиянием Юнгера и его единомышленников находилась и часть нацистов («Черный фронт» Грегора Штрассера и другие организации), но Юнгер решительно отвергал всякие попытки привязать к «новому национализму» расовое учение: раса, по Юнгеру, это не биологическое понятие, а метафизическое. «Плохую расу, – писал Юнгер, – можно узнать потому, что она стремится возвеличиться, сравнивая себя с другими, а другие нации стремится унизить, сравнивая их с собой»[918]. Отдаленная цель «нового национализма» – нация, которая включала бы в себя многие народы, нация, которая перекрыла бы понятие Европы и обеспечила немцам ведущую роль в мире[919]. Интересно отметить, что, следуя прусской традиции, Юнгер был скорее прорусской ориентации и считал антисоветскую политику нацистов неумной[920].

Очень важным для понимания творчества Юнгера является понятие «тотальная мобилизация». Юнгер писал: «Германия все равно проиграла бы войну, выиграй она даже битву на Марне, подводную войну, так как при частичной мобилизации значительная часть ее сил осталась нетронутой, именно поэтому она могла рассчитывать лишь на частичный успех, а не на тотальную победу»[921]. В неизбежных, по Юнгеру, войнах будущего тотальная мобилизация общества возможна лишь в тотальном обществе, не разделенном партиями, классами; война, если рассчитывать на успех, должна вестись на широкой базе в отличие от старого буржуазного мира. В соответствии с высказываниями Юнгера, Октябрьская революция в России стоит к «консервативной революции» ближе, чем Веймарская демократия. В русской революции Юнгера восхищал способ ее осуществления: постоянная борьба на границах и внутри ее. Но сам Юнгер требовал революции не левой и не правой, а только основательной, из этой революции должна была родиться «империя работников», жестких, рациональных, овладевших современной техникой. «Это и будет, – писал Голо Манн, – новая аристократия, безразлично, рубит ли она уголь, или водит самолет. Господство над планетой будет определяться „буднями войн“, „битвой материальных ресурсов“, в конечном счете вся земля превратится в единое фабричное плановое хозяйство под сенью нового немилосердного рыцарства. Долой то, что связывает со старым буржуазным миром, долой весь этот музейный хлам с гуманистическим образованием, плещущимся фонтаном на рыночной площади и прочей докукой! Грядущему тотальному государству не будут нужны поэты, мечтатели, романтики, деревенские липы, дискуссии и уж, конечно, демократия»[922].

В целом следует констатировать, что гипертрофированная романтика у Юнгера мешалась с эстетством, снобизмом (как кажется ныне), причудливым литературным вымыслом, что, однако, не мешало его проповеди «нового национализма» быть интересной для молодежи, которую особенно привлекало славное фронтовое прошлое Эрнста Юнгера. Излишне и говорить, что значимость его радикальных теоретизирований особенно подскочила после 1929 г., когда все социальные проблемы обострились и начали прямо давить на политическую сферу. Подобно Адриану Леверкюну, герою манновского «Доктора Фаустуса», Юнгер готов заключить союз хоть с самим дьяволом, он готов погрузиться в самое дикое варварство, лишь бы достичь цели – омоложения немецкой культуры, придания ей динамики, юношеского задора, целеустремленности и воли. Людьми подобного Юнгеру типа были Антуан де Сент-Экзюпери, искавший освобождения от будней в полетах, романтических, авантюрных и весьма опасных предприятиях, или французский писатель, государственный деятель и сподвижник де Голля Андре Мальро, который, как и Сартр, ради придания жизни нового смысла предпочитал различные формы левого радикализма. Мальро был почти ровесником и в каком-то смысле двойником Эрнста Юнгера – та же героика и тот же авантюризм, то же навязчивое желание быть мужчиной и человеком действия, оставаясь созерцателем и эстетом, тот же стиль[923]. Обращает на себя внимание и параллель с творчеством и житейским поведением великолепного российского поэта Николая Гумилева: свой романтический пафос он транспонировал из поэзии в жизнь, преодолевая собственные слабости. В Первую мировую войну он поступил добровольцем в армию – по воспоминаниям сослуживцев, его буквально влекло к опасности. В своем творчестве же он исповедовал личный культ победы. Именно стремление к риску, нонконформизм побудили Гумилева вернуться после 1918 г. в Россию (он воевал в последний год на Салоникском фронте), где он, как и следовало ожидать, погиб.

[884] Камю А. Человек бунтующий // Иностранная литература. 1990. № 5. С. 245.

[885] Цит. по: Юнгер Ф.Г. Ницше. М., 2001. С. 9.

[886] Юнгер Э. В стальных грозах. СПб., 2000. С. 35.

[887] Gat A. A History of Military Thought. Oxford, 2001. P. 599–600.

[888] Paetel K. (Hg) Ernst Jünger in Selbstzeugnissen und Bilddokumenten. Hamburg, 1962. S. 61.

[889] Эвола Ю. «Рабочий» в творчестве Эрнста Юнгера. СПб., 2005. С. 8.

[890] Jünger E. Im Stahlgewitter. Berlin, 1920.

[891] Роман Анри де Монтерлана «Сон» (1922) был настоящим гимном войне. Интересно, что в романе речь идет не о патриотическом порыве, влияния которого, правда, в первые месяцы войны мало кто избежал, а об индивидуальном поступке, своего рода вызове смерти, состязании с ней. Война кажется герою романа Альбану некоей опасной игрой, ставкой в которой выступает человеческая жизнь, игрой, в чем-то сходной со спортом. См. предисловие С. Л. Фокина к Дриё ла Рошель П. Дневник. 1939–1945. СПб., 2000. С. С. 27. Это очень походило на реакции и суждения Эрнста Юнгера.

[892] Siegfried Sassoon. Memoirs of a Fox-Hunting Man.

[893] Edmund Blunden. Undertones of war.

[894] Robert von Ranke-Graves. Good bye to all that.

[895] См. предисловие к Дриё ла Рошель П. Дневник. 1939–1945. СПб., 2000. С. 34.

[896] Цит. по: Burger R. Der Kunst der Schleife. Ernst Junger zum hundertsten Geburtstag // Merkur. 1995. № 4. S. 329.

[897] Хазанов Б. Эрнст Юнгер. С. 199.

[898] Юнгер Э. В стальных грозах. СПб., 2000. С. 90.

[899] Цит. по: Карельский А. Станции Эрнста Юнгера // Иностранная литература. 1964. № 4. С. 231–232.

[900] Frӧschle U. Oszillation zwischen Literatur und Politik. Ernst Jünger und «das Wort vom politischen Dichter». In: Hagestedt L. (Hg) Ernst Jünger. Politik – Mythos – Kunst. Berlin, 2004. S. 137.

[901] Kӧhler K. Nach der Niederlage. Der deutsche Faschismus, Ernst Jünger und der «gordische Knoten». In: Hagestedt L. (Hg) Ernst Jünger. Politik – Mythos – Kunst. Berlin, 2004. S. 205.

[902] См.: Камю А. Человек бунтующий // Иностранная литература. 1990. № 5. С. 246.

[903] Jünger E. Im Stahlgewitter. Hamburg, 1931. S. VII.

[904] Kühler K. Nach der Niederlage. Der deutsche Faschismus, Ernst Jünger und der «gordische Knoten». In: Hagestedt L. (Hg) Ernst Jünger. Politik – Mythos – Kunst. Berlin, 2004. S. 205.

[905] Эвола Ю. «Рабочий» в творчестве Эрнста Юнгера. СПб., 2005. С. 44, 48, 120.

[906] Цит. по: Эвола Ю. «Рабочий» в творчестве Эрнста Юнгера. СПб., 2005. С. 29–30.

[907] Новикова Т. Необычные приключения науки в утопии и антиутопии // Вопросы литературы. 1998. № 4. С. 187.

[908] См.: Krockow Chr. Graf von. Die Deutschen in ihrem Jahrhundert 1890–1990. S. 170.

[909] Хазанов Б. Эрнст Юнгер. С. 188.

[910] Krockow Chr. Graf von. Die Deutschen in ihrem Jahrhundert 1890–1990. S. 182.

[911] Цит. по: Burger R. Der Kunst der Schleife. S. 339.

[912] Цит. по: Карельский А. Станции Эрнста Юнгера // Иностранная литература. 1964. № 4. С. 233.

[913] Sontheimer K. Antidemokratisches Denken. München, 1968. S. 272.

[914] Klemperer K. Konservative Bewegungen. München, 1963. S. 201.

[915] Цит. по: Hietala M. Der neue Nationalismus in der Publizistik Ernst Jüngers und des Kreises um ihm. 1920–1933. Helsinki, 1975. S. 10–11.

[916] Цит. по: Sontheimer K. Antidemokratisches Denken. S. 57.

[917] Hietala M. Der neue Nationalismus. S. 42.

[918] Paetel K. (Hg). Ernst Junger. S. 54.

[919] Hietala M. Der neue Nationalismus. S. 52.

[920] Paetel K. (Hg). Ernst Junger. S. 59.

[921] Junger E. Die totale Mobilmachung. Berlin, 1934. S. 18.

[922] Mann G. Deutsche Geschichte des 19. und 20. Jahrhundert. Frankfurt/M., 1958. S. 715–716.

[923] Хазанов Б. Эрнст Юнгер, или Прелесть новизны // Вопросы литературы. 1996. № 6. С. 184–185.