Катастрофа 1933 года. Немецкая история и приход нацистов к власти: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Практически без внимания и вне анализа в данной главе остались такие во многих отношениях примечательные политически активные мыслители, как Фридрих Георг Юнгер, Эрнст Никиш, Пауль Рорбах, Мартин Шпанн, Отмар Шпанн, Ганс Церер и другие. Однако автор по мере возможности обращается к их творчеству в других частях работы. Рассматриваемые критики Веймарской республики не обязательно всегда выступали единым фронтом, они в некоторых отношениях могли быть противоположны и даже враждебны друг другу, общее у них в том, что они стимулировали идеологию европейской правой в целом и немецкой «консервативной революции» в частности.

Также следует указать, что «консервативная революция» не была связана ни с политическими партиями, ни с литературными объединениями… Понятия, которыми они оперировали – государство, народ, нация, культура – толковались весьма прихотливо, с изрядной долей мифотворчества[844]. Также весьма любопытно, что в случае с «консервативной революцией» сыновья были не левее, а правее отцов – редкое явление. Для представителей «консервативной революции» речь шла о новом грозном и неслыханном будущем страны, которое будет воздвигнуто на фундаменте «национальных ценностей». Программные тексты «консервативной революции» написаны выспренным, невыносимо цветистым языком, нашпигованы такими словечками, как «битва», «опьянение», «кровь», «дух», «почва», «раса», «судьба», «кратер войны», «северный демон», «имперский народ», «единство воли и веры». Именно эти словечки переняли нацисты и с их помощью создали свой собственный звучный и трескучий язык и соответствующий ему пафос[845].

4.1. Освальд Шпенглер и «немецкий социализм»

Одним из центральных мифов «консервативной революции» был немецкий, или прусский, социализм, а его главным популяризатором являлся один из самых ярких мыслителей ХХ в. Освальд Шпенглер, автор знаменитого «Заката Европы» (Der Untergang des Abendlandes)[847]. В этой книге Шпенглер выделял 8 исторических культур и утверждал, что они подчиняются законам морфологии. По Шпенглеру последняя из этих культур – культура Запада уже выказывала первые признаки разложения: демократия, плутократия, техника, которые «доказывали», что «цивилизация» одолевает «культуру». Книга претендовала на объяснение, почему Германия была побеждена, она также провозглашала, что грядет век новых жестоких войн, в которых появятся новые Цезари, а демократы будут заменены элитой твердых как сталь героев, которые не будут искать личной выгоды, а будут служить обществу. Эти откровения Шпенглера были весьма благосклонно восприняты в немецком обществе и с большим интересом за границей.

Известный в Германии той поры историк Эдуард Мейер (Meyer, 1855–1930), крупнейший немецкий историк античности так отреагировал на «Закат Европы»: «Шпенглер изумительно описал именно эти элементы внутреннего распада (Zersetzung), которые посвящены критике господствующих ныне взглядов, в главах о государстве и о политике, о демократии и партийном правлении с его грязными партийными махинациями, о всемогущей прессе, о природе крупных городов, об экономике, финансах, машинах. Я полностью разделяю его инвективы и, возможно, склонен даже с еще большим пессимизмом оценивать будущее нашего народа, чем это делает он»[848]. Ему вторил Георг фон Белов (1858–1927), ведущий специалист по истории немецкого средневековья и нового времени писал: «Запад обречен на упадок, когда нет больше служения, когда служба считается чем-то бесчестным, когда все общественные различия заменяет собой общество, лишенное внутренней связи во имя возможности подняться по социальной лестнице»[849]. Даже Троцкий в 1922 г. писал, что модная на Западе пессимистическая философия Шпенглера – это верное классовое предчувствие буржуазии, не замечающей, однако, пролетариата, который должен ее заменить[850].

Многие мысли из второго (переведенного на русский язык только в 1999 г.) тома «Заката Европы» об особенностях немецкого пути развития были Шпенглером расширены и уточнены в небольшом эссе 1920 г. «Пруссачество и социализм», призывавшем к бесклассовому национальному социализму, при котором вся нация работала бы сообща под руководством диктатора. Уже в 1922 г. эссе было переведено на русский язык и издано в Петрограде.

С присущей ему точностью формулировок, непосредственностью и потрясающей эрудицией Шпенглер обращается к толкованию весьма идеологически запутанного и политически острого вопроса социализма, который он считал исторически уникальным и присущим исключительно Пруссии с ее структурными особенностями государства и особенностями прусской служебной этики. Прусский социализм противопоставлялся Веймарской «системе», в «уставе которой речь идет не о народе, а о партиях, не о власти, чести, величии, а о партиях. У нас нет более отечества, у нас есть партии, нет целей и будущего, зато есть интересы партий. Партии – это не составляющие общества, а атавизм общества с оплачиваемой и продажной бюрократией; эти немецкие партии так же относятся к американским партиям, как старьевщики к универмагу. Они готовы выполнить любое требование врага, они поддерживают дальнейшие претензии врага, лишь бы соблюсти свой собственный интерес… Поэтому современная немецкая политика – это продолжение частных дел другими средствами»[851]. Немецкий, или прусский, социализм, по Шпенглеру, на первое место ставил интересы общности. Социализм, считал Шпенглер, это не система, не теория, не только общие социальные или экономические интересы, скорее, дело традиции и невысказанных поэтому сокровенных идей, присущих конкретным нациям. Квинтэссенция немецкого (прусского) духа – это служение высшей идее. Прусский дух, по Шпенглеру, – это дух подчинения целому, что и является настоящим основанием социализма, предпосылкой которого будет социальная дисциплина, чувство долга, добровольная организация, в целом социализм невозможен без старых прусских добродетелей: «Не я, а мы, чувство общности, в которую включен каждый целиком. Каждый готов пожертвовать собой в пользу общности. Каждый выступает не за себя, а за всех, и это гармонично сочеталось со свободой и послушанием». Шпенглер считал, что первым настоящим социалистом был не Маркс, а прусский король Фридрих Вильгельм I. Марксов социализм, полагал Шпенглер, был силен лишь в своем отрицании, а в области положительного творчества он бессилен[852].

Едва ли не наиболее существенная мысль у Шпенглера – это мысль о том, что неважно, какое правление будет навязано нации: «народ всегда возвращается к своей собственной форме, существо которой никогда почти не находит для себя точного обозначения. Инстинкт молодой расы так силен, что какую бы форму правления ни навязал ей исторический случай, она очень скоро переделает ее на свой лад… Без отношения к определенному народу „республика“, „парламентаризм“, „демократия“ суть только пустые слова»[853]. Свойственная же Германии форма, считал Шпенглер, прусский социализм; эта форма фальсифицировалась Веймарской демократией в пользу английской либерально-капиталистической идеи. Ноябрьскую революцию Шпенглер называл самым бессмысленным деянием немецкой истории, уже мирная резолюция рейхстага 1917 г. была, на его взгляд, победой Запада над духом Пруссии; эта революция была, по Шпенглеру, делом рук эпигонов революции «бидермайера» 1848 г., эпигонов социал-демократии, которым недоставало железной руки Августа Бебеля. «С первого дня, – писал Шпенглер, – я ненавидел грязную революцию 1918 г. как предательство неполноценной части нашего народа по отношению к сильной, полнокровной, которая восстала в 1914 г., и которая хотела и могла иметь будущее»[854]. Под «будущим» нации подразумевалась реализация совершенно несуразных имперских целей, которые никто не формулировал столь радикально, как Шпенглер в октябре 1914 г.: «Я оптимист. Мы наверняка победим. Только одна Бельгия, которая безусловно останется в немецком ведении, является огромным приобретением: 8 млн жителей, морские порты, высокоразвитая промышленность, старинная культура. Чего нам еще недостает, так это африканских колоний, но мы их получим. Высадка в Англии технически возможна, и Генштаб уже планирует эту операцию. Я думаю, она начнется в начале ноября. Нашу победу тяжелой делает, так сказать, этическая необходимость победы»[855]. Подобный обскурантизм в преследовании национальных целей и сделал Шпенглера «героем» тевтономанских страстей после войны. Абсолютно «тевтонской» была и его реакция на поражение 1918 г. и Версальский мир: «Четыре года мы сражались и терпели как никто ранее… и оплатой за это было поражение, беспримерное по своей несправедливости. Жгучий стыд охватывает нас при одной мысли о том, кем мы были и кем являемся сейчас»[856].

Шпенглер довольно отчетливо проводил линию разделения европейских наций по признакам политической культуры и национальных мифов. В упомянутой книге «Пруссачество и социализм» Шпенглер рассуждал следующим образом: «Английский инстинкт решил: власть принадлежит отдельной личности. Пусть будет свободная борьба одних с другими, пусть торжествует сильнейший, да здравствует либерализм и неравенство. Если каждый борется за свои собственные интересы, то в конечном счете всем от этого хорошо.

Французский инстинкт говорит: власть никому не принадлежит. Не должно быть подчинения, а следовательно, и порядка. Не государство, а ничто: на словах всеобщее равенство, анархия, а на практике (1789, 1851, 1871 гг.) – деспотизм генералов и президентов.

Немецкий, точнее прусский, инстинкт таков: власть принадлежит целому, отдельные личности служат ему. Целое – суверенно. Государство приказывает и государству повинуются. Таков начиная с XVIII в. авторитарный социализм, по своему существу антилиберальный и антидемократический, если иметь в виду английский либерализм и французскую демократию»[857].

Эти теоретические построения имеют ясную критическую направленность: если «каждая культура и каждый народ одной культуры существуют и реализуются в тех формах, которые родились с ними и которые по существу являются неизменными»[858], то парламентаризм, либерализм, марксизм в Германии – это бессмыслица и преступление. Шпенглеровское понимание социализма было усвоено не только значительной частью «консервативной революции», но и национал-социалистами. Левый нацист Грегор Штрассер прямо указывал, опираясь на теоретизирование Шпенглера, что «социализм – это глубоко прусское служение целому»[859].

На первый взгляд кажется странным, что Шпенглер защищал общественную систему, сужавшую суверенитет отдельного человека, восстающую против мифов демократии, но и это у него было предусмотрено: «Система социальных обязанностей, которая несовместима с системой общественных прав, то есть с индивидуалистическими идеалами, обеспечивает человеку широкого ума суверенитет внутреннего мира. Английская практическая свобода оплачивается другим: англичанин внутри своего существа есть раб, будет ли он рационалистом, сенсуалистом или материалистом. В течение 200 лет он создает учения, которые уничтожают внутреннюю независимость, его последнее создание – дарвинизм – ставит всю совокупность духовной жизни в причинную зависимость от материальных факторов»[860].

Шпенглер полагал, что германское предназначение реализуется только тогда, когда во главе нации встанет государственный муж, который создаст систему, соответствующую авторитарному прусскому социализму. Новое государство должно быть жестким государством, где государственные чиновники станут первыми служителями народа, – лишь тогда будет побежден капитализм с присущим ему пониманием гражданского общества. Преодоление западных влияний Шпенглер рассматривал как важнейший долг современной ему немецкой молодежи, тем более что после окончания войны Германия оказалась в крайне плачевном состоянии: «В то время как во всем мире вооружаются для новых решений, мы оплачиваем немецкими деньгами французские вооружения»[861]. Шпенглер, однако, полагал, что положение Германии не безнадежно. Дело в том, что мировая война оставила в современной политике такой же след, как и наполеоновские войны, главным следствием которых было образование и сохранение в мирное время постоянных армий, формировавшихся на основе воинской повинности; эти армии до сих пор были слепым орудием в руках правительств, для такой армии политика не имела никакого значения. После войны Германия лишилась возможности иметь такую армию, но это не так существенно, считал Шпенглер. Он писал, что ситуация изменилась с появлением итальянского фашизма, «Аксион франсэ», которые рассматривали добровольную военную организацию как свое главное дело – в Европе появились войска, для которых крайне важное значение имеет политика[862]. В этом и заключается шанс немецкой молодежи принять участие в возрождении старых ценностей прусского социализма, но новыми средствами и в новых условиях. Нужно отдать должное Шпенглеру: он был сильно смущен тем, что национальная политика в Германии после войны изначально была разновидностью опьянения, молодежь воодушевлялась видом флагов, музыкой, шествиями, а не конкретными делами, практикой, как итальянские фашисты или американские фермеры[863]. Шпенглер жаловался на доктринальный идеализм, овладевший Германией. На «болотистой» почве Веймарской демократии, писал Шпенглер, произрастают во множестве лишь коммунистические, пацифистские, арийские, ультрамонтанистские доктрины, представители которых действуют так, как будто Германия существует на земле одна. Каждый всезнайка пытается втиснуть факты в искусственно измышленную систему, сделав ее понятийно поверхностной[864]. Поэтому Шпенглер призывал немецкую молодежь не в дебри политики, а к разумной уравновешенной позиции и трезвому анализу сложившейся в Германии и Европе ситуации. Этот призыв находился в некотором противоречии с тем, что сам же Шпенглер при первой возможности культивировал смутный и двусмысленный миф немецкого социализма, противопоставляя его западному капитализму: «Капитализм и социализм – это два общественных строя, один из которых основывается на богатстве, а другой на авторитете, один достигается ничем не стесненной борьбой за успех, другой – при помощи законодательства»[865]. В книге «Строительство нового рейха», «разоблачая» капитализм и западную демократию, Шпенглер проводил весьма любопытные параллели, в деталях которых первоначально трудно разобраться. Он писал, что эпоха парламентаризма пришла к своему концу, и тот, кто был на высоте своей эпохи в 1830 г., был демократом, а в 1930 г. должен стать противоположностью ему точно так же, как тот, кто в 1730 г. был сторонником монархии, должен был быть его противоположностью в 1830 г. Шпенглер указывал, что в этом смысле Италия более прусская страна, чем нынешняя (в начале 30-х гг.) Германия. По мнению Шпенглера, во Франции исключение политики из жизни Национального собрания посредством диктатуры – это лишь дело времени, а в Британии консерваторы вскоре вовсе порвут с традицией и обратятся к опыту диктатуры Уильяма Пита. Все эти проблемы европейских стран он связывает с тем, что «парламентские формы из прошлого века устарели и разложились потому, что образовались твердо организованные группы с собственными интересами, которые нужно исключить, если правительство заботится о благе наций»[866]. Шпенглер считал, что проблемы решаются в ХХ в. только сильными личностями: в России – Ленин, в Южной Африке – Сесиль Родс, в Италии – Муссолини[867]. Посредством такой аналогии Шпенглер недвусмысленно указывал и Германии на необходимость такого развития. Подобные рецепты в правой среде воспринимались с радостью, а теоретизирования его – как откровение. Шпенглер очень льстил немцам указанием на то, что Германия является страной, самой богатой на организаторские гении: «Где бы ни брать пробу – корпус священников, создавших немецкую церковь, немецких предпринимателей и инженеров, созданных ганзейской торговлей и рейнской промышленностью, офицерский корпус, созданный Генштабом, – результат всегда превосходит соответствующие зарубежные достижения»[868]. Вывод Шпенглера таков, что нужно просто покончить с политическим роком и обеспечить народу его основное право – право быть хорошо управляемым.

Вероятно, адепты консервативной революции искренне верили, что их кумир Освальд Шпенглер представляет собой мессию, а речи его – откровение. Но стоит почитать о социализме и его разновидностях в «Манифесте коммунистической партии», и мы найдем все или почти все выражения, лозунги, темы. Оказывается, еще в середине XIX в. мелкие буржуа видели спасение в возвращении к патриархальным обычаям, сословной организации, объявляли немецкий народ образцовым, а немецкого бюргера – квинтэссенцией человечества. Правда, тогда Пруссия была не мифом, а горькой (поскольку стояла на пути к немецкому единству) реальностью. Нужно отметить, что главный интерес вызывает не сама по себе идея «немецкого социализма», а упоминаемый социализм в уникальной политической ситуации Веймарской республики, которая и сделала актуальными теоретизирования Шпенглера. Поэтому учение Шпенглера и было популярно в период Веймарской республики, несмотря на критику за «натурализм и грубый биологизм» со стороны Фридриха Майнеке и Отто Хинтце – наиболее значительных историков периода первой немецкой республики. Влияние Шпенглера испытывали все течения «консервативной революции», многие его идеи казались конгениальными, их всячески муссировали, популяризировали, перед личностью автора преклонялись. Шпенглер действительно по-новому и абсолютно оригинально смог поставить вопрос о необходимости и неизбежности национальной общности и национальной идентичности и обосновать их действительными особенностями немецкой политической культуры. Именно поэтому Шпенглер в почвенно-народнической среде считался гроссмейстером идеологии. Правда, Шпенглер совершенно пренебрег реальностью мифов демократии, которые он ошибочно считал совершенно чуждыми немецкой традиции, с чем абсолютно нельзя согласиться и что начисто опровергается современной немецкой политической действительностью.

4.2. Мёллер ван ден Брук и Третий Рейх

Наряду со Шпенглером ярким и широко известным теоретиком «консервативной революции» был Мёллер ван ден Брук – консервативный мыслитель со стажем; он еще с 1911 г. высказывался в ряде публикаций в пользу националистически аргументированного консерватизма, эпатируя публику довольно резкими антивильгельмовскими высказываниями. После поражения 1918 г. Мёллер, желая указать на внутреннюю пустоту и никчемность вильгельмовского рейха, писал, что сцена, когда пацифист, еврей и социал-демократ президент Фридрих Эберт приветствовал с трибуны вернувшихся с фронта героических солдат, была отвратительна для всякого патриота; но и сцена, если бы в случае немецкой победы Вильгельм II и его паладины приветствовали фронтовиков, была бы столь же бессмысленной, глупой[869]. Исходя из духовной бессодержательности вильгельмовской эпохи, Мёллер одним из первых консервативных теоретиков обратился к мысли о необходимости прививки консервативных ценностей широким народным массам, и если старый прусский консерватизм апеллировал к трону и церкви, то Мёллер – к нации как политическому единству. Термин «национальный социализм» рано вошел в его лексику и означал он приблизительно то же, что и у Шпенглера, с той лишь разницей, что Мёллер выводил национальный социализм не из прусского духа, а из корпоративного понимания государства и экономики, которое нацисты после 1933 г. усвоили, кажется, лучше, чем шпенглеровский коктейль под названием «Прусский социализм». Между двумя мэтрами «консервативной революции» из-за этого расхождения в оценке истоков национального социализма существовала серьезная вражда, которая так и не была преодолена. Если аргументация Шпенглера в пользу «прусского социализма» оригинальна и вызвала общий интерес, то Мёллер сверх того, что уже было сказано несколькими поколениями романтиков в пользу корпоративной системы, ничего не сказал. Поэтому ограничимся только указанием на корпоративистские корни аргументации Мёллера в пользу национального социализма.

Главное произведение Мёллера ван ден Брука так и называется «Третий рейх» (Das Dritte Reich), и вышло оно в 1923 г. – три года спустя после «Пруссачества и социализма», накануне «пивного путча». В своем главном произведении Мёллер сосредоточил огонь критики на либерализме. Мёллер ван ден Брук указывал, что либерализм – это «моральный недуг народов»: он являет собой свободу от убеждений и выдает ее за убеждение. Сам то Запад, считал Мёллер, к либеральному яду нечувствителен, на самом деле никто там всерьез не верит в принципы либерализма. А вот в Германии их принимают за чистую монету. Не видят, что либерализм несет с собой разложение и гибель. Западные державы не сумели одолеть немцев в честном бою, и теперь пытаются погубить Германию при помощи революционной и либерально-пацифистской пропаганды. И глупые немцы покорно глотают эту отраву, считал Мёллер.

То, что раздражало Мёллера в современном либерализме прекрасно сформулировал китайский писатель Ку Фуминь: «Европейский либерализм XVIII в. был цивилизующим, современный либерализм таковым не является. Либералы прошлого читали книги и понимали идеи, современные либералы ничего не читают кроме газет и используют либеральные лозунги как обман и как прикрытие эгоистических интересов. Либералы XVIII в. боролись за право и справедливость, а псевдолибералы наших дней борются за личные преимущества и торговые привилегии. Либерализм прошлого ратовал за дело человечества, псевдолиберализм настоящего пытается обеспечить корыстные интересы капиталистов и финансистов»[870].

К этим традиционным инвективам в адрес либерализма добавились в рассматриваемый период новые, поэтому вначале Мёллер рассматривал влияние Ноябрьской революции, которая, на его взгляд, была самой безыдейной революцией истории, хотя она принесла и много положительного, так как изменила немцев, поставила перед народом задачи, которые вместо него никто не решит, дала на первых порах чувство национальной солидарности, общности. Но было бы неверно, по Мёллеру, представлять это новое национальное чувство как любовь к республике, парламентаризму или демократии, ведь демократия не родилась из воли народа, а была продиктована врагами. И тем не менее Мёллер полагал, что немцы – это демократическая нация, если понимать под демократией «участие народа в собственной судьбе»: не какие-либо договорные обязательства, а преемственность поколений, наличие всяческих союзов, кооперативных связей, развитого местного самоуправления. Это и есть настоящая взрослая демократия, которая есть не что иное, как участие народа в собственной судьбе. Эта немецкая форма демократии должна привести к сословному государству, а искусственно перенятый у Англии парламентаризм не имеет в Германии будущего, так как у него нет здесь никакой традиции[871]. У Мёллера демократия обосновывалась антилиберальной идеей народного единства, а в либерализме демократия обосновывалась суверенитетом личности, поэтому сословная организация общества имела большое значение для него. Именно из сословного восприятия государства, а не из прусского духа Мёллер выводил немецкий социализм, который может быть проникнут революционным духом, но обусловлен консервативными установками. Только консервативная ориентация способна, по Мёллеру, вывести Германию из тупика.

По Мёллеру, там, где кончается марксизм, начинается немецкий социализм, «который призван покончить с либерализмом, бывшим тайной пружиной развития в XIX в., и который развратил социализм, а ныне уполз в немецкий парламент и оттуда призывает к демократии»[872]. Мёллер полагал, что именно либерализм превратил социализм в интернациональный марксизм, что именно он разрушает религию, культуру, патриотизм.

К марксизму Мёллер относился крайне враждебно: «Во всех произведениях Карла Маркса не сыщешь ни единого слова любви к человеку, только темная страсть ненависти, мести, возмездия»[873], а самого Маркса как еврея считал чужаком по духу в Европе, который бесцеремонно вмешивался во внутренние дела европейских наций. Мёллер к тому же был весьма низкого мнения о возможности пролетарской революции в Германии. В 1923 г. в беседе с Карлом Радеком он сказал: «Немецкий пролетариат – это не революционный пролетариат, он не обладает гением революции»[874].

Мёллер считал, что трагедия Ноябрьской революции состояла в том, что в сознании людей, лишившихся национальных корней или не имевших их, социализм принял такие формы, которые чужды немцам как нации. По Мёллеру, «жизнь в осознании своей нации означает жизнь в осознании национальных ценностей. Нация подразумевает общность ценностей, а национализм – сознание значимости этих ценностей»[875]. На взгляд Мёллера, Маркс не видел глубокого своеобразия собственного пути развития каждой нации, для него значимой была только экономическая реальность, а мировая история казалась ему ареной борьбы классов, а не наций. Он поэтому и обратил свои взоры на пролетариат, так как в нем снималось противоречие между нациями. «Там, где народ обладает сильной политической традицией, – писал Мёллер, – там против Маркса вся двухтысячелетняя европейская история. Марксизм утвердился лишь в юных, мягких и безвольных народах, не осознавших еще своей миссии, в немецком и русском народах»[876]. Именно по этой причине в 1918 г. в России и Германии ожидали, веруя в международную солидарность пролетариата, мировую революцию, но на деле национальные интересы оказались выше интернациональных. Мёллер, впрочем, полагал, что Россия быстро избавилась от марксизма, большевистская революция сделалась формой сопротивления западному империализму, именно благодаря большевистской революции Россия стала политической нацией, решительно покончившей с эксплуатацией русского народа западными империалистами. Немцы же проиграли революцию, не смогли сделать из нее орудия национального освобождения.

Самый же главный источник всех бед, перед которыми бледнеют марксизм, пацифизм, парламентаризм, прочие мифы западной демократии, – это, по Мёллеру, либерализм; в Третьем рейхе Мёллера масоны-либералы играют такую же роль, какую у Альфреда Розенберга в «Мифе ХХ века» играют «сионские мудрецы» или евреи в нацистском расовом мифе. Надо признать, что книга Мёллера Третий рейх является весьма сильным и значительным манифестом против либерализма. По Мёллеру, «либерализм убивает культуру, разрушает отечество, он означает конец человечества. Первобытные народы не знали либерализма, народы, имеющие государственность, всегда его сдерживали. Либерализм – это символ общества, в котором нет ничего общего, единого. Это партия нуворишей, ее последней мыслью является уничтожение различий между народами, расами, культурами»[877]. Временем рождения либерализма, по Мёллеру, яляется Просвещение с его плоской, материалистической философией рационализма. Просвещение было делом рук Англии, Франции, отчасти Германии, но первые два народа имели против него противоядие, «они были политическими народами»[878]. В Англии, считал Мёллер, Просвещение было преодолено за счет позитивизма, во Франции – за счет национализма, в Германии же против него не смогли выработать противоядия. Во Франции в XIX в. либералы побеждали после революций 1830, 1848 гг. и в Третьей республике, но они стали жесткими защитниками собственности и националистами: Гамбетта, Буланже, Клемансо были на службе реальных интересов нации. В Германии же, полагал Мёллер, либерализм восприняли всерьез, имея по отношению к Западу комплекс неполноценности, считая его более прогрессивным. В Версале же немецкие либералы, которые всерьез восприняли обещания мира без аннексий и контрибуций, были жестоко обмануты Западом, который прежде всего преследовал не отвлеченные либеральные ценности, а собственные национальные[879]. Поэтому Мёллер призывал обратиться не к либерализму, а к антикапитализму, социализму и революционному консерватизму, который исходил бы от нации в целом. «На место преобладания партий, – писал Мёллер, – нужно поставить идею третьего рейха. Это старая немецкая мечта, она родилась сразу после гибели нашего первого рейха. Изначально эта мечта слилась с ожиданием его тысячелетнего царствия. Идея этого рейха исполнена мечты об осуществлении наконец высокого земного предназначения немецкого народа»[880]. Это пророчество грядущей национальной революции и воцарения третьего рейха произвело сильное впечатление на «консервативную революцию» и общественное мнение Веймарской республики, особенно после 1929 г., когда политическая атмосфера стала идентичной этим консервативным пророчествам.

Нужно учесть, что Мёллер и другие правые рассматривали либерализм не как определенную форму общности, которая нигде, а в Германии и подавно, исторической реальностью не была, – а как мировоззрение. В начале ХХ в. либерализм в экономике был заменен организованным капитализмом (империализмом), а либеральная демократия начала постепенно перерастать в социальную. Соответствующие тексты свидетельствуют, что Мёллер это прекрасно осознавал: «Духовное строение капитализма уже нельзя определить противостоянием труда и капитала. На месте капитализма свободы торговли утвердился обусловленный общественными интересами предпринимательский капитализм, в котором капитал и труд означают уже не деньги, а власть, возможность распоряжаться, свободное передвижение. От этого капитализма социализм понесет большой урон. Такой капитализм на место эксплуатации многих ставит работу всех и отнимает, таким образом, у коммунизма его предпосылки. Эксплуатация природных богатств всей земли ставит перед суверенными народами задачу в той степени принять в ней участие, в какой им позволяет их способность к работе»[881].

Для того чтобы устранить ненавистную республику – воплощение либерализма, Мёллер полагал, что нужно уничтожить политические партии и утвердить новый истинный консерватизм, проникнутый антилиберальными идеями, антикапиталистический, социалистический и революционный консерватизм, который исходил бы от нации. Поэтому Мёллер призывал к созданию «третьей партии» (таково было первоначальное название книги), которая одновременно будет и социалистической, и национальной; в ее основу нужно положить принцип консервативной революции. Мёллер полагал, что только таким образом, через голову партий, можно обратиться прямо к народу.

В принципе можно понять, что «третья партия» у Мёллера – это даже не партия в собственном смысле, а позиция, которая тем и отличается от левой и правой позиций, что поднимается над партийностью; «третья партия» – это партия всех национально мыслящих немцев.

Таким образом, гитлеровское государство называлось «Третий рейх» и по хронологическому принципу (первый рейх – «Священная Римская империя германской нации», второй рейх – бисмарковское государство), а также потому, что этот самый «Третий рейх» был альтернативой как буржуазному Западу, так и коммунистическому Востоку.

Из этого небольшого экскурса в книгу Мёллера ван ден Брука ясно, что либерализм сделали ответственным не только за те колоссальные изменения в мире после окончания Первой мировой войны, когда человечество вступило в новую индустриальную эру своего развития, распрощалось с медленным, плавным течением жизни, но и за постигшие Германию после войны несчастья. Именно поэтому немецкая консервативная критика либерального в политике и рационального в духовной сфере приобрела столь экстремальные формы и имела необозримые последствия. Впрочем, нужно принимать во внимание, что в период стабилизации в Германии в 1924–1928 гг. голоса О. Шпенглера, М. ван ден Брука были слышны лишь узкому кругу людей и лишь после 1929 г. (год спустя после смерти Мёллера ван ден Брука) политическая атмосфера стала соответствовать тому эмоциональному накалу, с которым они писали, и их творчество оказалось в центре внимания.

Гитлер в начале 20-х гг. обращался к Мёллеру и младоконсерваторам с предложением о союзе. «Вы, – писал Гитлер, – разработаете духовное оружие в борьбе за обновление Германии. Я же не претендую на большее, чем быть национальным барабанщиком и собирателем сил. Давайте сотрудничать». Но Мёллер отклонил это предложение, проронив однажды, что «этот парень никогда ничего не поймет»[882].

[844] Хазанов Б. Эрнст Юнгер, или Прелесть новизны // Вопросы литературы. 1996. № 6. С. 186.

[845] Хазанов Б. Эрнст Юнгер, или Прелесть новизны // Вопросы литературы. 1996. № 6. С. 187.

[847] Первый том был переведен почти сразу после немецкого издания и выпущен в Советской России, а издания второго тома на русском языке пришлось ждать до конца ХХ века.

[848] Рингер Ф. Закат немецких мандаринов // Новое литературное обозрение. 2002. № 1. С. 121.

[849] Там же. С. 121.

[850] Цит. по: Люкс Л. Евразийство и консервативная революция. Соблазн антизападничества в России и Германии // Вопросы философии. 1996. № 3. С. 57.

[851] Spengler O. Neubau des deutschen Reiches. München, 1924. S. 9, 11.

[852] Шпенглер О. Пруссачество и социализм. Пг., 1922. С. 5.

[853] Там же. С. 47.

[854] Spengler O. Jahre der Entscheidung. München, 1933. S. VII.

[855] Цит. по: Petzold J. Konservative Theoretiker des deutschen Faschismus. Berlin, 1982. S. 38–39.

[856] Spengler О. Neubau des deutschen Reiches. S. 3.

[857] Шпенглер О. Пруссачество и социализм. С. 14–15.

[858] Там же. С. 47.

[859] Цит. по: Sombart W. Deutscher Sozialismus. Berlin, 1934. S. 50.

[860] Шпенглер О. Пруссачество и социализм. С. 34.

[861] Spengler O. Politische Pflichten der deutschen Jugend. München, 1924. S. 3.

[862] Spengler O. Politische Pflichten der deutschen Jugend. München, 1924. S. 7.

[863] Ibid. S. 19–20.

[864] Spengler O. Jahre der Entscheidung. S. 6.

[865] Шпенглер О. Пруссачество и социализм. С. 39.

[866] Spengler O. Neubau des deutschen Reiches. S. 21, 23.

[867] Ibid. S. 104.

[868] Ibid. S. 22.

[869] Bruck М., van den. Das dritte Reich. Hamburg, 1931. S. 30.

[870] Цит. по: Массарик Т. Либерализм // Вопросы философии. 1997. № 10. С. 122.

[871] Bruck М., van den. Das dritte Reich. S. 117.

[872] Ibid. S. 28.

[873] 873 Bruck М., van den. Das dritte Reich.

[874] Цит. по: Schüddenkopf O. Linke Leute von rechts. Stuttgart, 1960. S. 262.

[875] Bruck M., van den. Das Dritte Reich. S. 332.

[876] Ibid. S. 40

[877] Bruck M. van den. Das Dritte Reich. S. 82–83.

[878] Ibid. S. 87.

[879] Ibid. S. 99.

[880] Цит. по: Hermand J. Der alte Traum vom neuem Reich. Frankfurt/M., 1988. S. 113.

[881] Цит. по: Gerstenberger H. Die revolutionäre Konservatismus. Berlin, 1969. S. 52.

[882] Bussman W. Politische Ideologie zwischen Monarchie und Weimarer Republik // Historische Zeitschrift. 1960. Bd. 190. H. 1. S. 72