Катастрофа 1933 года. Немецкая история и приход нацистов к власти: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Чтобы избежать односторонности, однобокости при рассмотрении роли расового учения, социал-дарвинизма (которые во многом смыкались), нужно помнить, что социал-дарвинизм и расовое учение были универсальным псевдооправданием и средством мобилизации в целом империалистической, экспансионистской политики для всех европейских держав, а не только для Германии на рубеже веков. Так же, как во время Гражданской войны в США 76 % южан никак не были заинтересованы экономически в сохранении рабства, точно так же и расовая теория в Европе и Северной Америке была всего лишь антиподом потенциальной революции: раса была символом, адекватным нации, только иначе обусловленным, а национализм, извращенный до расовой ненависти, отодвигал социальные конфликты на второй план. Германия не выделялась из ряда европейских держав по роли и значению социал-дарвинизма вплоть до 1918 г., когда в страну пришло новое сознание кризиса. Во всяком случае в XIX в. расовое безумие прямо соответствовало англосаксонскому национальному характеру, не случайно социал-дарвинизм возник в Британии. Упомянутое расовое безумие наиболее отчетливо проявилось в британских колониях, где оно царило в самых гротескных и отвратительных формах вплоть до Первой мировой войны. Например, в Египте и Судане, где англичане были полными хозяевами, с 1882 г. они распорядились, чтобы туземцы при встрече с английскими господами на дороге слезали с осла или верблюда и бросались в дорожную пыль перед гордыми британцами. Это распоряжение соблюдалось строжайшим образом. В настоящее время об этом забыли в Европе, но не в арабском мире.

Следует отметить, что если в Европе расовые теоретики были аутсайдерами, то в США с 1907 по 1928 г. 21 штат выпустил законы о стерилизации, касавшиеся уголовников, больных эпилепсией, в южных штатах стерилизовали негров за связь с белой женщиной[767]. Правда, в США борьба с расизмом была очень затруднена псевдосолидарностью белого населения, вплоть до 70-х гг. не дававшей шансов десегрегации.

Ведущими теоретиками расового учения в 20-е гг. в Германии были В. Хентшель, Т. Фрич, А. Динтер, М. Хункель, Э. Бауэр, Э. Фишер, Ф. Ленц. Все они в той или иной степени повлияли на нацистских политиков. Наибольшее влияние на нацистов имели книги Ганса Гюнтера «Расоведение немецкого народа» (1922) и Людвига Клагеса «Нордическая душа» (1923). Особенно это касается книги Гюнтера, которая постоянно переиздавалась и отодвинула на второй план расовые концепции довоенных времен. Как и все представители почвенно-народнической идеологии, Гюнтер пенял на урбанизацию, расовое смешение, он возлагал надежды не на расовые колонии, как это планировали расовые теоретики до войны, а на проведение мероприятий по увеличению числа детей среди высоких, белокурых, голубоглазых родителей[768]. И Гюнтер, и другие расовые теоретики после проигранной войны пытались своими средствами доказать, что Германия, и прежде всего ее нордический элемент, несправедливо оттеснены от мировой политики, что Европа напрасно не признает прав Германии на самоопределение.

Представления о «нордическом человеке», сформированные в текстах Ганса Ф. К. Гюнтера, Людвига Фердинанда Клаусса, Бернгарда Куммера сильно пропитали немецкое общественное мнение в 20-е годы и стали фундаментом, на котором нацисты строили свою политику. «Нордическое общество» в Любеке было важной инстанцией распространения и пропаганды этого подхода и образа мысли. В принципе сторонники такого подхода не добились ясных политических успехов, но его идеи были инфильтрованы в немецкое общество[769].

Десятилетиями до Третьего рейха врачи, психиатры, прочие ученые люди во многих странах мира предупреждали об опасности возможного биологического вырождения людей в ранее неведомых условиях крупных индустриальных центров, больших городов с их совершенно искаженными и извращенными представлениями крестьянского мира о том, что для нормального человека нужно и хорошо, а что нет. Впрочем, и сейчас никто не осмелится сказать, что эти условия прозрачны, контролируемы и не вызывают никаких опасений. Казалось нации подвергались постоянно усиливавшемуся давлению растущих когорт алкоголиков, уголовников-рецидивистов, всевозможных асоциальных элементов, воспроизводство которых никак не регулировалось в течение многих поколений. В этих условиях казалось, что современная медицина и социальная сфера действовали вопреки естественному отбору, систематически ухудшая, а не улучшая человеческий материал. Иными словами, все победы современной науки и социальной политики – это пирровы победы.[770] Первыми практические шаги для предотвращения ужасной перспективы вырождения сделали шведы. В этой скандинавской стране впервые стали практиковать добровольную стерилизацию в целях сохранения расовой чистоты, а также поддержания прежнего нордического типа, несмотря на значительную эмиграцию шведов в Америку. Опасение падения рождаемости и грядущей дегенерации народа не были немецкой спецификой, эта проблема также интенсивно занимала и других европейцев. Большая часть того, что предприняли для увеличения рождаемости в Германии, было предпринято в Англии и Франции, разумеется, с иной аргументацией, нежели нацистская[771].

Воодушевленные принятием закона об эмиграции 1924 г. в США, немецкие евгеники заговорили о необходимости принятия подобного же закона в Германии перед лицом растущего притока евреев и южных славян в страну. Немецкие евгеники также с большим воодушевлением распространяли среди немцев всевозможные пропагандистские материалы с графиками и статистикой о затратах на социальную помощь неблагополучным вследствие наследственных заболеваний семьям. К евгеническим кругам примыкали даже социал-демократы, у этих кругов были симпатизировавшие им люди во всех слоях общества. В Англии, когда один лейборист внес законопроект о добровольной стерилизации наследственно больных, то Сидней Уэбб протестовал, указывая что это важное дело не может быть оставлено на усмотрение частных лиц и люмпен пролетариев[772]. В отличие от Германии, где ученые с большим энтузиазмом восприняли евгенические планы, в Англии никакого воодушевления они не вызвали, скорее натолкнулись на выраженный скептицизм – евгеника более подходила авторитарному государству.

Международный характер увлечения евгеникой в Европе и США никак не объясняет и не релятивирует масштабов систематической и злодейской политики нацистов в этом вопросе, но дает более верную историческую перспективу…

Следует иметь в виду, что рост увлечения расовой теорией можно объяснить войной – дело в том, что Первая мировая война принесла Германии сильное ожесточение чувств вследствие чудовищных людских потерь и страданий, усугубленных позором Версальского договора, потрясениями после кризиса 1929 г. В условиях совершенного недостатка средств для проведения активной социальной политики после 1929 г. все чаще раздавались голоса о необходимости превентивной стерилизации калек с тем, чтобы воспрепятствовать их воспроизводству и таким образом сэкономить средства для поддержания здоровых людей, оказавшихся в нищете вследствие кризиса. Раздававшиеся и до войны голоса против «контрселективных» действий врачей и политиков, способствовавших выживанию слабых и больных, после войны были усилены действительной потребностью в средствах для поддержания безработных, сирот, вдов. В Германии особенно был популярен тезис, что в войну действует негативный отбор и погибают самые лучшие, а «неполноценные» процветают в тылу. Этим пристрастных суждением игнорировался тот факт, что в заключительной стадии Первой мировой войны в немецких психиатрических лечебницах и приютах для калек вследствие систематического недоедания погибло более 70 тысяч людей. Война сама по себе принесла ожесточение: на фронте рыцарское обращение с врагом было заменено отравляющими газами и пулеметами – этому изменению моральных масштабов соответствовало поведение людей в тылу. Под действием военной необходимости и под давлением обстоятельств в войну люди стали забывать и после войны, что обязанностью здорового и сильного является помощь слабому и больному, а не желание выжить за счет какого-то более слабого и беспомощного человека. Даже представители прогрессистов в 1914 г. высказались за то, чтобы тратить дефицитные средства не на душевнобольных и калек, а на здоровых и могущих принести пользу Германии. Такая риторика уже мало отличалась от нацистской. После войны наиболее радикальные публицисты стали призывать к осознанию необходимости преодоления «устаревшей» иудео-христианской морали и к тому, чтобы вспомнить о первобытных и здоровых нравах спартанцев, которые убивали больных младенцев и беспомощных, не годных ни на что стариков[773].

Мюнхенский психиатр Освальд Бумке весьма точно свел все дебаты вокруг вопроса о стерилизации к тому, что в этой дискуссии полемисты подразумевают прежде всего арийцев и неарийцев, долихоцефальные или брахицефальные головы, нордическую расу и неполноценных, а в этих сферах абсолютно ничего определенного нет и ложные рецепты, и неопределенные теории могут принести только вред, а не пользу. Бумке далее указывал, что в соответствии с этой логикой нужно убить не только всех душевнобольных и психопатов, но и инвалидов войны, бесполезных безработных, пенсионеров, вдов, которые уже не способны рожать[774].

Таким образом расовый миф продолжал жить в Германии после поражения в войне в 1918 г., потребность в вере, мифе была, а мифы демократии, республики, родившиеся в горький час поражения, не могли сыграть этой роли, поэтому обратились к довоенным мифам, правда, грубо преобразовав их, приспособив для новых условий. При этом произошло вытеснение старого национализма расизмом. Ханна Арендт справедливо писала, что расизм в этом смысле не только не является разновидностью национализма, а наоборот, он являет собой его противоположность. Расовые теоретики мало того, что отвергали значение национально-политического существования, но «они были единственными, кто отклонением принципа равенства и солидарности наций ударил в самое сердце национальному государству вместе с его национализмом»[775]. Причем если шовинизм, национализм всегда были ориентированы на наличное состояние и реальные достижения нации, национального государства, то расовое учение национал-социалистов было нацелено в будущее. Гитлер в 1937 г. в «застольной беседе» сказал: «Не смешные маленькие народы, страны, государства или династии, а только расы могут выступать на завоевание мира. Поэтому расой, по крайней мере в определенном смысле слова, мы еще только должны стать»[776].

Отсюда полное игнорирование действительности, безоглядная ориентация исключительно только на будущее, хотя, наверно, это, вслед за Х. Арендт, следует считать особенностью не расизма, как такового, а вообще идеологического мышления, в котором ученица Ясперса выделяла три элемента: 1) идеологии говорят не о том, что есть, а о том, что будет; 2) идеологии свободны от всякого опыта, который им не может сообщить ничего нового; 3) идеологии относятся к тому, что действительно происходит, как к совершенно детально предсказанному и предвиденному с абсолютной точностью[777].

Таким образом, немецкая интерпретация расового учения первоначально не выходила за рамки европейской традиции расизма, за немногими исключениями, продиктованными особыми антизападными мотивами немецкой правой. В интерпретации же нацистов расовая теория уже сыграла роль стержня (идеологии) тоталитарного режима, для которого никакая теория не обладает уникальными свойствами и все подлежит манипулированию в целях, устанавливаемых самим режимом.

3.4. Миф «особого пути», «идеи 1914 года»

В 1914 г. не удержался от восторженного воодушевления и Райнер Мария Рильке:

В книге «Судьба века» (1931) французский писатель Жак Ришар Блок (1884–1947) назвал Наполеона «первым представителем современности». Современность, по его словам, характеризовалась отсутствием ограничений: беспредел власти уже не стеснен ни религиозными, ни нравственными рамками. Наполеон был первым практиком-одиночкой современности, а Ницше (проживший до 1900 г.) – ее первым пророком: идеи уже витали в воздухе, но он первым облек их в слова. Это упоение беспредельностью власти, славы, романтически возвышенного восприятия политики, войны проявилось еще раз и особенно отчетливо выступило в 1914 г., который знаменовал наступление «века масс», ХХ в. начался именно в этот год, а не 1 января 1901 г. В 1914 г. Запад начертал идеи Ницше на своих знаменах. Судьба, рок, трагедия – всё превратилось в политику. В конечном счете это подорвало обычную человеческую веру в разумность хода истории и в то, что в конечном счете деяниями человека и вправду управляет справедливость[781].

Известно, что Талейран однажды сказал: тот, кто не жил при ancien rŭgime, тот не знает, что такое plaisire de vivre (наслаждение жизнью). Исайя Берлин пояснял, что действительно, молодые романтики начала XIX в. совершенно естественно неспособны были понять или одобрить образ жизни людей дореволюционной эпохи. Ирония, остроумие, глубокая проницательность, восприятие и внимание к тонким нюансам характера, стиля, поглощенность почти неуловимыми различиями оттенков, чрезвычайно высокая чувствительность превращали жизнь в нечто совершенно недоступное для более простого видения романтиков – для понимания всего этого в XIX в. уже не хватало исторической перспективы[782]. То же самое можно сказать о наших современниках, которые не в состоянии понять, что такое «дух 1914 года» с его воодушевлением, романтическим патриотизмом, горячей любовью к родине, с его готовностью пожертвовать для нее всем.

Действие мифа 1914 г. трудно переоценить – английский историк Эрик Хобсбаум тонко подметил, что в первые 70 лет ХХ в. историческое развитие определяли люди, сформировавшиеся к 1914 г.: в этот год Ленину было 44 года, Сталину – 35 лет, Франклину Рузвельту – 30 лет, Гитлеру – 25 лет, Аденауэру – 38 лет, Черчиллю – 40 лет, Ганди – 45 лет, Неру – 25 лет, Мао Цзэдуну – 21 год, Хо Ши Мину, Тито и Франко – 22, де Голлю – 24 года, Муссолини – 21 год[783]. Иными словами, «дух 1914 года» был более важным для формирования политики в ХХ в., чем период после 1945 г.

«То, что произошло 1 августа 1914 г., – писала Арендт, – не сможет осветить ни одна история причин и поводов, ни один анализ мотивов и умыслов, которые крылись за официальным объявлением войны. Ослепляющая вспышка катастрофы, которая до сего дня слепит нас так, что мы видим лишь контуры этого события, но одновременно она в своеобразном ракурсе освещает всю историю, даже будущее»[784]. Мы не будем пытаться найти новое объяснение Первой мировой войне, а обратимся, исходя из целей нашей работы, к условиям и предпосылкам образования особого немецкого сознания в преддверии войны и во время нее. Объективным основанием «особого немецкого пути» в начале ХХ в. помимо упомянутых индивидуальных черт развития Германии в эпоху средневековья, прусского пути, воспринятого объединенной Германией, политических структур бисмарковского рейха было еще и то, что немцы (как и итальянцы) в результате позднего образования национального государства встали в свое время перед необходимостью одновременного решения двойной задачи: создания сильного национального государства, способного обеспечить прочные внешнеполитические позиции, и решения социального вопроса, утверждения социального мира внутри страны. В свое время Англия и Франция имели возможность решать эти задачи поочередно: в самом деле, французов в 1789 г. не занимали проблемы национального единства, они воспринимали Францию как факт. Германская же революция 1848 г. имела перед собой обе упомянутые задачи сразу – известно, чем эта революция завершилась. После 1871 г. задачи демократизации в Германии были решительно отставлены по причинам, о которых уже говорилось, возобладал ясный однозначный примат внешней политики. Тем более, как писал Эрих Нольте, «в конце прошлого века как внутри, так и вне Франции утвердилось убеждение, что Франция и романские народы в целом погрузились в декадентство и вырождение, они уже не в состоянии соревноваться с „германскими“ нациями – США, Англией и прежде всего с Германией»[785].

Американский дипломат Генри Киссинджер в своем эссе «Дипломатия» резонно указывал, что причиной, по которой германские государственные деятели были одержимы идеей грубой силы, было то, что Германия, в отличие от других наций-государств, не обладала сплачивающей ее единой философской базой. Ни одна из идей, формировавших государства-нации в остальной части Европы, в бисмарковских построениях не присутствовала: ни упор Великобритании на традиционные свободы, ни призыв Французской революции ко всеобщей вольности, ни даже добродушный универсалистский империализм Австрии. Бисмарковская Германия не была воплощением чаяний о создании нации-государства, поскольку Бисмарк исключал из единого немецкого государства австрийских немцев. Новая Германия была просто расширенным вариантом Пруссии, чьей основной задачей было расширение собственной мощи[786]. «Мифы 1914 года», «идеи 1914 года» получили дополнительную подпорку в превознесении «бисмарковского духа», бисмарковского наследия в 1915 г., когда в Германии отмечали столетие «железного канцлера»[787]. Многочисленные торжественные церемонии по случаю юбилея выражали преданность немцев наследию этого государственного деятеля, который повел в решительный бой отцов тогдашних немцев за немецкое единство и величие Германии.

Перед Германией, казалось, открывались блестящие перспективы реализации старой милитаристской, имперской, экспансионистской традиции Пруссии. Генерал Гельмут фон Мольтке так формулировал необходимость немецкого господства: «Романские народы уже прошли апогей собственного развития, они уже не могут вносить новые элементы в мировое развитие. Славянские народы, прежде всего Россия, отстают слишком сильно в развитии культуры, чтобы взять руководство человечеством на себя. Под господством русского кнута Европа быстро скатится к духовному рабству. Благоприятное развитие человечества возможно лишь при условии руководящей роли Германии, поэтому в войне Германия не должна потерпеть поражение»[788].

Высокие внешнеполитические цели требовали соответствующей мобилизации: и политической, и прежде всего духовной, моральной. Отсюда и идеология «особого пути», пиком которой были «идеи 1914 г.», соавторами их были Эрнст Трельч, Йоханн Пленге, Пауль Наторп, Роберт Чьеллен, особенно подчеркивавшие превосходство «немецкой сущности». Словосочетание «идеи 1914 г.» сделал известным шведский ученый Рудольф Чьеллен[789]. Комплекс «идей 1914 г.» содержал как старое, так и новое; в нем, с одной стороны, отражалась критика демократии XIX в. Карлейлем, Гобино, Тэном, Ницше, а с другой стороны, отражались новые идеи и направления критики, наиболее значимыми из которых были противопоставления немецкой культуры и западной цивилизации, немецкого социализма и западного капитализма, немецкой организации и западной демократии. Противостояние в 1914 г. казалось немцам субстанциональным; известный публицист Йоханн Пленге писал в 1914 г.: «С 1789 года в мире не было подобной революции, как в 1914 г. в Германии. Во второй раз после Наполеона император вышел в бой со всем остальным миром в чудесном единении с собственным народом. Можно утверждать, что идеи 1914 г., идеи немецкой организации определят продолжительность победы над всем миром, как это было в 1789 г.»[790]. Даже Макс Вебер не смог сохранить интеллектуальную дистанцию к происходящему, он писал 28 августа 1914 г.: «Так же, как и триумф, эта война великолепна и прекрасна»[791]. Во время войны публицистика Вебера выказывала много общего с «идеями 1914 г.».

Необходимость немецкого «особого пути» в весьма сильных выражениях описал Томас Манн. «Я не хочу политики. Я хочу эффективности, порядка, приличия… Я глубоко убежден в том, что немецкий народ никогда не сможет любить политическую демократию по той простой причине, что он не любит саму политику и что многократно проклятое авторитарное государство навсегда останется желанной государственной формой у немцев»[792].

Естественно, были и голоса умеренных, но они менее импонировали в условиях мощного воздействия «идей 1914 года». Даже ставший после 1918 г. «рассудочным республиканцем» (Vernunftrepublikaner) Фридрих Майнеке писал: «Ясно, что для нас немцев демократизация идентична дезорганизации. Нам не ясно, какая мера демократии нам необходима для того, чтобы достичь политической свободы. Демократизация избирательного права (имеется в виду Пруссия. – О.П.) вполне возможна, но за ней следует вопрос – должны ли мы в парламентской системе усматривать условие свободы немецкого народа? Я определенно отвечаю – нет. Речь идет о том, что нам следует избегать подражаний и дифференцировать чисто немецкую потребность в свободе. Парламентская система призвана к тому, чтобы воля народа торжествовала в государстве. Мы же оспариваем, что это возможно при парламентаризме. В парламентской системе влияние имеют только партии, у власти находятся узкие слои и маленькие группы, эксплуатирующие государство в своих интересах»[793].

Немецкий историк Кристиан фон Кроков таким образом кратко определил «идеи 1914 года»: «это самосознание, построенное на господстве и иерархии, вместо равенства»[794].

Противостояние радикалов и умеренных обусловило и дискуссию о целях войны. Один из лидеров умеренных историк Ганс Дельбрюк резонно указывал, что чрезмерные территориальные приобретения всегда были поводом для реваншизма и они не могут создать основу для прочного мира[795]. Радикалы выступали за «победный мир» любой ценой. Типическим для радикалов был «адрес Зееберга», составленный ученым теологом Рейнхольдом Зеебергом и подписанный летом 1915 г. 352 преподавателями высшей школы. В адресе говорилось, что простой народ больше всего боится, что из рыцарских побуждений немцы никаких выгод после войны не получат. «Определенно, нам не нужно мировое господство, но Германия в мире должна иметь соответствующее её военной, экономической, культурной мощи влияние». В «адресе Зееберга» предполагалось, что Бельгия будет немецким протекторатом, а Франция должна будет уступить крепость и транспортный узел у «Бургундских ворот» Бельфор, территории на берегу Ла-Манша. Главные требования «адреса Зееберга» относились к России – она должна была предоставить территории для немецкой колонизации[796].

17 июля 1917 г. рейхстаг голосами СДПГ, Центра и Прогрессивной партии вынес «мирную резолюцию» 212 голосами против 126 консерваторов и национал-либералов. В этой резолюции было сказано, что свобода и независимость страны несовместимы с аннексионизмом и получением односторонних политических, экономических или финансовых преимуществ. Интересно отметить, что реакция на «мирную резолюцию» рейхстага со стороны академического истеблишмента была отрицательной: 1100 доцентов и профессоров подписали письмо с протестом против упомянутой резолюции[797].

«Идеи 1789 г.» противопоставлялись «идеям 1914 г.», когда в окопах Первой мировой войны различия в классах, происхождении, религии, месте рождения, сословии стали безразличны. Это ощущение товарищества, единства стало платформой «преодоления» парадигмы правый-левый. «Метаполитическая» устремленность к преодолению противоречий лежит в основе «консервативной революции», что и отделяет ее от традиции вильгельмовской Германии. Сущностная категория, отделяющая «революционный консерватизм» от старого консерватизма – это отношение к современности. На место антимодернизма старого консерватизма у «консервативной революции» вступило видение наднационального «Третьего рейха», стремление к синтезу национализма и социализма, даже восторженное пророчество «машинного века». В военных дневниках Эрнста Юнгера и автобиографическом романе Эрнста фон Заломона появляется новый «национал-революционный» архетип, олицетворение «нового человека». У Юнгера – это солдат-рабочий, у Заломона – крестьянин.

Юнгер пытался разрешить квадратуру круга: преодолеть предсказанный Ницше нигилизм нашего века его же последовательным осуществлением. Ритм «машинного века» требовал «тотальной мобилизации». Юнгер гениальным образом понял и предвосхитил сущность «тотальности» в ХХ в. со всеми ее ужасами. Героическая фигура рабочего с его чертами робота и солдата – это противоположность ненавистному буржуа. От этого уже недалеко и до футуризма Маринетти: в конце этого пути стоит замена человека роботом. Крестным отцом такого восприятия был Ницше с его воодушевлением эстетикой неорганической материи.

Отсутствие долгой национально-государственной общей традиции также понуждало Германию еще и еще раз доказывать преимущества немецкой государственности, стремиться еще раз показать, что головокружительные успехи Бисмарка не были случайностью. Напряжение в сфере национальных чувств росло постепенно с начала века, особенно после Агадирского кризиса, и достигло пика в августе 1914 г. Немцы единодушно верили в то, что война – это не более чем справедливое оборонительное действие Германии против скопища врагов; в то, что необходимость этой войны была обусловлена противоположностью немецкого духа, немецкой культуры и немецкой государственной жизни враждебным государствам, особое положение среди которых занимала Англия, в отношении нее у немцев наблюдалась смесь восхищения империей и зависти, ради оправдания которой привлекали всевозможные аргументы. «Особенно примечательной, – писал Фриц Фишер, – была ненависть-любовь к Англии, которая в глазах немцев сделалась оплотом утилитаристской, эгоистической, нацеленной на прибыль власти»[798].

Для немецкого самосознания опыт августа 1914 г. имел решающее значение в первой четверти ХХ в. «Наше национальное самосознание, – писал немецкий публицист начала века К. Роган, – проснулось в годы Первой мировой войны. Если кто-то другой стремится нас понять, если мы сами себя хотим понять, тогда всякий анализ нашей национальной жизни мы должны начинать с опыта Первой мировой войны»[799]. Также при чтении дневника секретаря Теобальда фон Бетман Гольвега Курта Рицлера трудно отделаться от ощущения, что политика канцлера отчасти определялась растущим отчаянием перед тревожными признаками растущего духовного напряжения в жизни общества, а также его ожиданиями, что война будет иметь очищающий и возрождающий эффект[800]. 20 июля 1914 г. глубоко озабоченный развитием страны канцлер Бетман Гольвег сказал тому же Рицлеру: «В целом все ошибки и жертвы (от которых не было никакого проку) прошлых лет: наша политика в Турции против России, в Марокко против Франции, флотская политика против Англии ныне беспорядочно громоздятся перед нами и ослабляют страну. Причина этих ошибок проста: бесплановость действий, потребность в дешевом престиже, постоянные оглядки на дешевую публичную популярность. Так называемые „национальные“ партии вносили в развитие нашей внешней политики только беспорядок и безответственность ради своих эгоистических целей»[801].

[767] Segal L. Die Hohenpriester der Vernichtung. S. 38.

[768] Günter H. Kleine Rassenlehre des deutschen Volkes. München, 1933. S. 142.

[769] Lutzhöft H.-J. Der Nordische Gedanke in Deutschland 1920–1940. Stuttgart, 1971. S. 25.

[770] Ср.: Bock G. Sterilization and «medical» massacres. In: Berg M., Cocks G. (Ed) Medicine and Modernity. Cambridge, 1997. P. 155.

[771] Ср.: Quine M.S. Population Politics in Twentith-Centure Europe. London, 1996, passim.

[772] Burleigh M. Die Zeit des Nazionalsozialismus. Eine Gesamtdarstellung. Frankfurt am Main, 2000. S. 399.

[773] Burleigh M. Die Zeit des Nazionalsozialismus. Eine Gesamtdarstellung. Frankfurt am Main, 2000. S. 403.

[774] Ibid. S. 407.

[775] Arendt Elemente und Ursprunge… S. 265.

[776] Ibid. S. 651.

[777] Ibid. S. 740–741.

[781] Конинг Х. Заметки о ХХ веке // Иностранная литература. 1999. № 2.

[782] Берлин И. Подлинная цель познания. Избранные эссе. М., 2002. С. 726.

[783] Хобсбаум Э. Век Империи 1875–1914. Ростов-на-Дону, 1999. С. 8.

[784] Arendt. Elemente und Ursprunge. S. 430.

[785] Цит. по: Schriftenreihe der Bundeszentrale für politische Bildung. 1987. Bd 250. S. 16.

[786] Киссинджер Г. Дипломатия. М., 1997. С. 148.

[787] Fränkel R. The Cult of Leadership and the Transformation of German Right, 1989–1945. Oxford, 2005. Р. 90.

[788] См.: Hermand J. Der alte Traum vom neuen Reich. S. 96.

[789] Kjellen R. Die Idee von 1914. Ein weltgeschichtliche Perspektive. Leipzig, 1915. Passim.

[790] Plenge J. Der Krieg und die Volkswirtschaft. Münster, 1915. S. 171.

[791] См.: Maier H. Ideen von 1914 – Ideen von 1939 // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte, 1990. № 4. S. 179.

[792] Цит. по: Krockow Chr. Graf von. Die Deutschen in ihrem Jahrhundert 1890–1990. S. 101.

[793] Цит. по: Krockow Chr. Graf von. Die Deutschen in ihrem Jahrhundert 1890–1990. S. 102.

[794] Ibid. S. 111.

[795] Ibid. S. 103.

[796] Ibid. S. 103.

[797] Ibid. S. 105.

[798] Fischer F. Griff nach der Weltmacht. Düsseldorf, 1961. S. 179.

[799] См.: Sontheimer K. Antidemokratisches Denken. S. 93.

[800] Крейг Г. Немцы. С. 225.

[801] Stern F. Verspielte Grӧße. Essays zur deutschen Geschichte. München, 1996. S. 18.