Катастрофа 1933 года. Немецкая история и приход нацистов к власти: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вопрос о взаимосвязи расы, физического типа с особыми моральными свойствами человека, его интеллектуальными способностями, особыми возможностями восприятия и оценки происходящего прямо напрашивается и представляет собой большой познавательный интерес. Существует ли в самом деле взаимосвязь между расой и ее интеллектуальными или эмоциональными способностями? С одной стороны, такая постановка вопроса непозволительна с точки зрения христианской морали, а с другой стороны, научные данные на этот счет носят весьма неопределенный характер, поэтому вариантов ответа на этот вопрос много, открывается широкий простор для всяких спекуляций. В самом деле, связь между физическим обликом человека и его способностями кажется очевидной, но в таком случае, как объяснить, что, положим, некоторый процент негров в США превосходит своих белых сограждан в экономической, культурной сферах? Творцы и адепты расового мифа удовлетворялись дилетантскими, авантюристическими теориями, когда фантазия мифотворцев абсолютно ничем не была стеснена. Ханна Арендт весьма точно определила, что сила убеждения идеологии, в том числе и расовой идеологии, – это не пропагандистский трюк, предназначенный для разрушения здравого человеческого рассудка, нет, идеология должна всем своим содержанием удовлетворять какие-либо желания людей, способствовать реализации их политических потребностей. Вера в идеологию достигается исключительно ее политической точностью. «Любая идеология, – писала Арендт, – была прежде всего политическим оружием, а уж затем развивалась в политическое содержание, так случилось с расовой идеологией. Псевдонаучный аспект расовой идеологии проистекает, с одной стороны, из научных суеверий XIX в., а с другой стороны – из того простого факта, что ученые более, чем кто-либо, подвержены давлению общественного мнения»[728].

Традиция превознесения нордического расового типа – высокорослого, светловолосого, голубоглазого – идет от французского графа Гобино, книга которого «Размышления о неравенстве человеческих рас» вышла в 1853 г. Гобино не желал удовлетвориться своим происхождением от честных бюргеров города Бордо, а искал своих далеких предков и оправдывал свое отвращение к демократии примером благородных норманнских викингов, некогда захвативших почти все приморские города Европы. У Гобино все сводилось к «железному» закону расы, вокруг которого вращалась вся история. Гобино полагал, что наиболее ценной расой являются арийцы, а среди арийцев – германцы. В конце XIX в. российский исследователь Деникер ввел обозначение «нордическая раса»[729], антиподом которой являлись физически дегенерирующие и духовно исчерпавшие себя семиты. Гобино в отличие от своих последователей в ХХ в. как правоверный католик стремился избавиться от негуманного впечатления от своей теории, которую он пытался привести в соответствие с католицизмом[730]. Людьми самой лучшей расы Гобино считал англичан и скандинавов, немцев он расценивал как народ в большей своей части негерманский. Гобино совершенно уничижительно отзывался о славянах: «Славяне – это самая старая, самая выработавшаяся семья, какая только есть на белом свете. Они исчерпали себя еще до кельтов»[731]. Интересно, что, на взгляд Гобино, художественная одаренность и успех в литературе и искусстве возможны лишь при наличии примеси негритянской крови.

Любопытно, что если Гобино и его французские последователи после Великой французской революции относили французское дворянство к потомкам германцев, а простой народ, считали они, имел кельтское происхождение (Огюстен Тьери в 1840 г. писал о «германском дворянстве» и «кельтской буржуазии»), то в Германии расистская доктрина имела уже подчеркнуто народнический («фёлькишский») характер. Как писала Арендт, «если во Франции расизм служил раздору дворянства и народа, то в Германии он стал основой объединения народа для отпора внешним врагам. И так же, как поражение французской аристократии лишило смысла расовую доктрину, так и немецкое органическое восприятие истории после основания бисмарковского рейха потеряло свое политическое значение»[732].

Ханна Арендт сделала очень ценное наблюдение, что, начиная с Гобино, все расовые доктрины носили характер учений о закате культуры, впрочем, еще и до Гобино один из расовых доктринеров, Бенджамин Дизраэли, также писал о закате культур. Гегель и его последователи в диалектическом описании хода мировой истории вообще не принимали в расчет феномен заката, конца человеческой истории. «Вся энергия Гобино, – писала Арендт, – нацелена на поиски закона, в соответствии с которым погибают народы. В этом отношении на него не влиял ни Дарвин, ни кто-либо другой»[733]. Гобино гораздо радикальнее Шпенглера предрекал конец человеческой истории, главную причину грядущей гибели человечества Гобино усматривал в смешении рас. Он предлагал заменить вымирающую аристократию арийцами, которым в условиях демократии грозит опасность смешения с людьми неарийской крови[734]. Многие идеи Гобино и дух его учения был воспринят и даже получил некоторое развитие в творчестве таких далеких от расизма людей, как Ипполит Тэн, Фюстель де Куланж, Эрнест Ренан[735].

Через шесть лет после опубликования книги Гобино в Англии, в 1859 г., вышло в свет «Происхождение видов» Чарльза Дарвина. С этого момента расизм обрел новую систему аргументации – социал-дарвинизм. Если Маркс свято верил, что нашел ключ к разгадке истории в классовой борьбе, то Дарвин – в принципе борьбы за существование. Известный острослов Джордж Бернард Шоу весьма точно определил в шутливой форме сущность социал-дарвинизма: «Если выживает вреднейший и побеждает сильнейший, то природа – это бог негодяев». Именно отъявленные негодяи и соединили социал-дарвинизм с расизмом для достижения собственных эгоистических политических целей.

Спустя 25 лет после опубликования книги Гобино вышла в свет монография заведующего кафедрой зоологии университета Монпелье Жоржа Ляпужа «Арийцы и их значение для социальной жизни». Эта книга была более наукообразна, в ней приводились результаты обмеров черепов; пафос же превознесения всего арийского остался прежним. По Ляпужу, превосходство арийцев проявлялось во всех сферах, ариец – это мотор цивилизации, искусства, промышленности, торговли, науки. Долихоцефалы («длинноголовые», «головной показатель» которых, то есть отношение ширины головы к ее высоте, помноженное на 100, менее 75) – арийцы создали Францию, брахицефалы («круглоголовые» – головной показатель которых более 75) разрушили ее величие во время революции 1789 г., которая вместе с отменой Нантского эдикта (поскольку Реформация, по Ляпужу, это попытка приспособить христианство к арийской расе) явилась «смертоносной ошибкой французской истории»[736]. Попутно следует отметить, что самыми «длинными» черепами обладают представители некоторых африканских племен.

В подтверждение мысли Ханны Арендт о качественном различии фашизма и национализма следует указать на то, что Ляпуж вовсе не был националистом или даже патриотом: на страницах своей книги он спрашивал, как можно любить Францию, если в ней так мало людей чистой расы, меньше, чем в Австрии? Очень характерно, что он недоумевал по поводу нелепости какой-либо национальной солидарности в Германии, если процент долихоцефалов в Северной Германии такой же, как в Англии, но зато в семь раз больше, чем в Южной Германии[737]. В самом деле, немецкий «Журнал геополитики» приводил сведения, что соотношение европеидной и монголоидной рас гораздо благоприятнее в Северной Германии (80:20), чем в Средней и Южной (50:50). В Англии, как и в Швеции, фиксировалось соотношение 90: 10, во Франции 65:35. «Наилучшие» же показатели были у испанцев, ирландцев (95:5) и португальцев (93:7), у русских этот показатель был 35:65[738]. Жорж Ляпуж был певцом насилия в человеческой истории, причем его рассуждения на эту тему не были лишены оригинальности. «Каждый человек, – писал Ляпуж, – породнен с другими людьми и всеми живыми существами, поэтому не может быть прав человека, как нет прав позвоночных животных. Человек является существом, созданным по образу и подобию Божию, имеет не больше прав, чем любое другое млекопитающее. Сама мысль о справедливости является обманом, нет и не может быть ничего, кроме насилия»[739].

Лекции Ляпужа, читанные в университете Монпелье, были изданы в Париже в 1890 г., а в 1939 г. на немецком языке в Берлине, где идеи Гобино и Ляпужа еще в XIX в. стремились использовать против усиливавшегося рабочего движения, а во Франции и Англии расовая теория была издавна направлена против буржуазии, поэтому большая часть ее на Западе эту теорию отвергала[740].

Важнейшим представителем расового учения является племянник Чарльза Дарвина сэр Френсис Гэлтон, который в своей книге «Наследственность, талант и характер» (1865) пытался статистическими методами показать, что психопатические свойства людей зависят от их физического строения. Одаренность и талант, по Гэлтону, являются наследственными; по его мнению, низшие слои общества могут воспроизводить лишь низкоценную расу. Гэлтон назвал свою науку «евгеникой» (от греческого слова, означающего «хороший от рождения»), а чуть позже определил ее как науку об улучшении человеческой расы, в том числе и социальными методами[741]. Созданная Гэлтоном евгеника получила в Германии название «расовая гигиена», наиболее значительным ее сторонником был Альфред Плетц, издавший в 1895 г. фундаментальную монографию «Основы расовой теории». Наряду с Плетцем известным немецким последователем Гобино и Гэлтона был Отто Аммон (1842–1915), который воспринял убеждение о превосходстве в духовном, физическом, творческом отношении нордического типа. Аммон в своей «Антропологии баденцев» утверждал, что в старших классах гимназии преобладают высокорослые, светлоглазые, светловолосые, а низкорослые брюнеты с черными глазами отсеиваются[742]. С самого начала расовые теоретики настаивали, что только нордическая раса в отличие от семитов, негроидов и прочих способна на создание государственности, только ей присущ инстинкт власти, понятны имперские цели, только она в состоянии распоряжаться судьбами мира. Приверженцев расовой теории ничуть не смущало то обстоятельство, что представители наиболее ярко выраженной нордической расы, скандинавы, лишь эпизодически создавали державы европейского масштаба, да и пять наиболее значительных монарших домов Германии – Штауфены, Гвельфы, Целлингеры, Габсбурги, Цоллерны были выходцами из Швабии, которая находится на границе народов и рас.

Кроме Аммона последовательными социал-дарвинистами были Вильгельм Шальмайер, упомянутый выше Альфред Плетц, Вильгельм Тилле; воззрения этих «ученых» были прототипом для нацистов. Шальмайер был автором довольно известной в Германии книги «Наследственность и отбор. Общая биология и учение о расе». До 1914 г. эту работу считали классическим трудом, в котором были изложены основы социал-дарвинизма применительно к Германии. За эту монографию Шальмайер получил премию Круппа, а вторую премию получила более известная книга (переведенная на русский язык) Людвига Вольтмана «Политическая антропология». Плетц с 1904 г. издавал крупный журнал «Архив расовой и общественной биологии», им же было основано «Общество по изучению расовой гигиены», после чего аналогичные общества возникли в Швеции, Норвегии, Голландии. Фанатичный социал-дарвинист В. Тилле в целой серии книг, изданных с 1893 по 1913 г., дал нацистам теоретический инструмент для расовой гигиены, евгеники. Если после 1933 г. в Германии цыган, румын, поляков, русских стали считать «расово неполноценными», то Тилле требовал такого признания уже в 1893 г. Тилле также требовал убийства душевнобольных, запрета смешанных браков, стерилизации «неполноценных». Некоторые пассажи Гитлера о «выселении, искоренении расово неполноценных народов» почти дословно совпадают с высказываниями Тилле.

Не следует думать, однако, что все ученые-естественники были в плену ложных и вредных теорий: например, наиболее значительный европейский специалист XIX в. по гигиене и антропологии Рудольф Вирхов не был сторонником расовой теории. Вирхов на основании весьма репрезентативных измерений детских черепов пришел к выводу, что немцы не имеют определенного расового типа, и поэтому всякие суждения расистов оказывались пустым звуком. Столь же решительно против привязывания антропологии к политике высказывались зоолог профессор Отто Гертлинг, антрополог, создатель современной методики антропологических исследований Рудольф Мартин.

Немецкий расизм и национализм Нового времени

Наиболее ярким проповедником идей своего друга Гобино в Германии был композитор Рихард Вагнер, который соединил в творчестве превознесение германских языческих мифов и антисемитизма. Хосе Ортега-и-Гассет резонно полагал, что Вагнер не желал считать свою музыку только музыкой, более того, он хотел, чтобы она заменила собой философию и даже религию. Аналогично в новое время физика хотела быть метафизикой, а философия жаждала стать физикой, поэзия – живописью, мелодией, а политика – религией[743]. Сущность вагнеровской теории заключается в том, что индивидуальное дарование – это не гарантия успеха в художественном творчестве. Для того чтобы целиком использовать свое дарование, художник нуждается в инспирации со стороны своей родной народной художественной традиции. Только контакт с собственной национальной культурой может способствовать возвышению творчества отдельного художника. По Вагнеру, несчастье еврейских композиторов и заключается в том, что у них нет подобной инспирации[744]. Вагнер полагал, что эта инспирация может быть обеспечена только национальным мифом, этот миф Вагнер без всякой интеллектуальной дистанции превозносил как высшую ценность для художника. Совсем не случайно то, что любимым композитором Гитлера был Вагнер. Томас Манн писал, что «уже в Вагнере много Гитлера». В операх Вагнера Гитлера привлекало то, что по сравнению с народными сказаниями, сагами история не интересовала Вагнера; главным для него являлось не историческое существование, а лишь его толкование[745]. С другой стороны, нужно согласиться с Л. Краммом, что в «истории нет такого закона, в соответствии с которым за Вагнером должен последовать Гитлер»[746]. Вагнер основал в баварском городе Байрейте фестиваль немецкой музыки. В 1876 г. Вильгельм II сам открыл «Фестивальный дом»; здание было специально построено для постановки вагнеровских опер. Постепенно Байрейт стал центром пропаганды псевдорелигиозного национального чувства, в годы нацизма хозяйкой фестиваля, переживавшего лучшие времена, была вдова Вагнера. Пародийная тевтономания, мифологизированный национализм, псевдохристианские и романтические мотивы были увязаны в публицистике Вагнера с антисемитизмом, критикой цивилизации, «антиримским аффектом», франкофобством (в 1870 г. Вагнер призывал разрушить Париж в качестве символического освобождения мира от худа франко-еврейской демократии). Вагнер выступал за выселение евреев в Палестину и против смешанных браков, писал о германском мифе, который должен духовно оправдать претензии немцев на мировое господство, был еще большим поборником немецкого единства, чем Карл Маркс. «Народ» для Вагнера – это символ естественного единства людей, универсальности человека. К примеру, в опере «Золото Рейна» Альберт, лишь отрекшись от любви, смог завладеть богатством, то есть превратился в жадного капиталиста, который эксплуатировал Нибелунгов[747].

…И все же нельзя сказать, что с оценкой творчества Вагнера дело обстоит просто, ведь Вагнер представляет и демократическую традицию: в 1848 г. он вместе с Бакуниным сражался на баррикадах Дрездена, а затем долгое время жил в изгнании, да и антисемитизм его был преимущественно умозрительным, так, известно, что русский еврей пианист Иосиф Рубинштейн жил в доме Вагнера с 1872 г. до его смерти[748].

В конце ХIХ в. его считали едва ли не самым значительным немецким художественным гением. Его художественные достижения иногда даже толковали расширительно; так, Дж. Б. Шоу рассматривал «Кольцо Нибелунгов» как важнейший вклад в политическую философию XIX в., равный по значению «Манифесту коммунистической партии», при этом английский писатель пытался доказать, что Зигфрид – это Бакунин[749]. В этом суждении Шоу есть рациональное зерно, ибо многое в творчестве Вагнера и его характере сочетало, казалось бы, несоединимое. Романтическое, героическое, возвышенное восприятие действительности Вагнером находилось в некотором противоречии с тем, что он был антисемитом, сторонником расового учения, хотя, может быть, это кажется нелепым только в наше время. Или вагнеровский «германизм» не сочетался с пренебрежительным отношением к прусским порядкам, лично к Бисмарку (не случайно упомянутый фестиваль вагнеровской музыки был устроен в Баварии). Французский историк Андре Лихтенберже довольно точно отметил эту противоречивость, мятущийся характер натуры Вагнера. Лихтенберже писал, что если подлинные герои «германизма» – Лютер, Гёте, Бах, Бетховен были морально крепкими, здоровыми натурами, то Вагнер всегда разрывался между мистицизмом и стремлением к могуществу, влиянию. «Родник его чувствования искусства кроется не в полноте жизнерадостной личности, а в грандиозных диссонансах скорбной и надломленной души»[750]. Эта склонность Вагнера к спекулятивному мистицизму и была тем, что особенно привлекало Гитлера, который буквально обожал вагнеровскую музыку. Именно из-за спекулятивных элементов в творчестве Вагнера произошел в свое время разрыв между ним и Ницше, который был настоящим антиподом псевдохристианской тевтономании, охватившей немцев на рубеже веков. Именно Ницше нашел самые жесткие слова в адрес немецкой расовой гордости, немецкой надменности, антисемитизма. В свое время Томас Манн причислил Ницше к основным духовным предтечам нацизма, с тех пор, особенно в отечественной историографии, повторяется ницшеанская метафора о сверхчеловеке, «белокурой бестии» – образ якобы расистский, антисемитский. Между тем Ницше давал антисемитизму уничтожающие оценки. Самый значительный биограф Ницше, Вильгельм Кауфман, резонно предлагал толковать «сверхчеловека» Ницше как преодоление самого себя, возвышение над оскудевшим морально в буржуазный век обществом. В любом случае гений Ницше шире, чем убогие попытки нацистов приспособить его к собственным идеологическим и пропагандистским потребностям. Ницше, наряду с Марксом и Фрейдом, – это великие критики европейской буржуазной цивилизации, теоретическим наследием всех троих пользовались политики различных направлений, отыскивая в их наследии необходимое для себя.

Значительный вклад в немецкую интерпретацию расового учения внес профессор востоковедения Пауль де Лагард – это был его псевдоним, поскольку типично немецкая «мещанская» фамилия Беттихер (Bütticher) ему не нравилась. Он взял фамилию де Лагард – это девичья фамилия его бабушки по материнской линии, гугенотки по происхождению, её предки поселились в Берлине после отмены Нантского эдикта. Юный Беттихер думал, что бабушка дворянского происхождения, а на самом деле это не так – «дворянская» приставка от названия улицы в Меце, где жила её семья[751].

Лагард наиболее отчетливо и последовательно смог выразить смутные опасения образованной части немецкого общества, что с ростом промышленного развития в Германии традиционные немецкие добродетели и обычаи будут утеряны и заменены поверхностной моралью и поверхностным христианством: легкие деньги на бирже, замена ремесленного труда фабричным (одинаково обезличенным во всей Европе), космополитизм буржуазного общества – все это воспринималось как совершенно ненемецкое. Сильным раздражающим фактором были цинизм прессы, коррупция, эгоизм партий в парламенте. «Трудно найти в Германии, – писал Лагард, – более безутешный период, чем время с 1871 по 1890 г.»[752]. Лагард выступил со своими «Немецкими статьями», где в концентрированном виде излагались почвенно-народнические (фёлькишские) идеи: очищение подлинно немецкого от наносного из других культур, от римского права, урбанизации, парламентаризма, создание аристократической элиты вместо ненемецкого «кельтского» уравнительства, поворот против Бисмарка и бюрократизации немецкого государства. Исходя из этого, Лагард отвергал прусское обожествление государства, справедливо считая его следствием особенностей немецкой Реформации, он писал: «За завесой свободной любви к Евангелию было создано всесилие государства, служившее эшафотом для свободы и чести»[753]. Лагард был убежденным антисемитом и высказывался в своей книге крайне отрицательно о евреях: «Они являются тяжким несчастьем для любого европейского народа»[754]. Для Лагарда даже Реформация и протестантизм – это дело рук евреев, но его антисемитизм не носил расового характера; Лагард и Трейчке сходились в том, что евреев следует онемечить. Интересно, что сам Лагард упрекал евреев за то, что они держатся за расовое учение, в то время как немцы придают значение расе лишь у кошек и собак[755]. Впрочем, и от христианства Лагард предпочитал отказаться в пользу восстановления древнегерманских языческих культов, собственно, главное политическое требование Лагарда сводилось к поощрению национальной религии[756]. Весьма радикальны были и его внешнеполитические цели: создать Великую Германию, включая Габсбургскую монархию, оттеснить в глубь Азии Россию, поселить немцев на Черном море, в Малой Азии[757].

После объединения Германии Лагард стал ожесточенным критиком духовного состояния нации, она была смысловым центром его творчества. Лагард упрекал немцев в безоглядном и беспредельном патриотизме, который раздулся до невероятных размеров после празднования Седанской победы. По существу, Лагард довольно точно указал на внутренний изъян состояния нации, которая поверила, что добилась всего, и не видела перед собой никаких задач, привыкла безоговорочно следовать за великим государственным мужем или вести с ним мелочную оппозиционную борьбу без всякой значительной перспективы. Лагард отчетливо ощущал, что народ нездоров, несмотря на внешний блеск успехов и побед. Безусловно, Лагард ошибся в оценке динамики модернизации всех сторон жизни, он стремился обратно в тишину созерцательной жизни прошлых времен. Зато Лагард точно почувствовал, что объединенному сверху народу недостает внутренней устойчивости. Лагард горько упрекал Бисмарка в неправдивости, в поддержке рептильной прессы. Опасения Лагарда, что народ, лишенный естественного единства нации и правительства, народа и государства, не выстоит перед новыми испытаниями, не были напрасны.

Высший пункт философии Лагарда выразился в принципе «я пока еще верю, что Германия является сердцем человечества»[758]. «Пока еще» – потому что Лагарду все еще представляется возможным стряхнуть бремя демократии и либерализма, которых он считал врагами свободы. В противовес Западу, по мнению Лагарда, немцы несут в себе аристократический образ мысли.

Лагард не был одинок в своих опасениях, что показал успех книги Юлиуса Лангбена «Рембрандт как воспитатель». Публицист Лангбен (1851–1907) был очень популярным консервативно-националистическим теоретиком, его упомянутая книга, впервые изданная в 1890 г., до 1943 г. издавалась 90 раз. Автор обрушился с острой критикой на духовное состояние Германии, он писал, что «духовная жизнь в Германии находится в состоянии распада…»[759]. Упомянутая книга Юлиуса Лангбена о Рембрандте вызвала огромный резонанс в Германии. Сам он был аутсайдером, неудачником и психопатом и то, что он писал при ближайшем рассмотрении было в высшей степени путанным. Но его апокалиптическое видение и подчеркнутый антимодернизм попали в унисон с настроениями в Германии после 1890 г. – с этого года книга выдержала только за два года 39 изданий. Собственно темой его книги было решительное отвержение современности и рационализма, что для него означало одно и тоже. Лангбен высказывался в том смысле, что вся его книга является «выражением тяги к своего рода примитивизму, который после разрушения современного модернизированного общества будет нацелен на создание нового германского общества, в котором будут освобождены элементарные человеческие инстинкты и основой жизни станут искусство, гений и власть».

Несмотря на путаницу в формулировках и неясность перспектив, рисуемых Лангбеном, Фриц Штерн отмечал, что «ни одна книга фёлькишского критика современности не оказала такого глубокого воздействия на немецкую культуру, ни одна смесь культурного пессимизма и националистических надежд и желаний не имела столь значительной популярности». Антицивилизаторский, антидемократический, антилиберальный смысл этой книги сделал ее культовой книгой бюргерской немецкой самоненависти[760].

Лангбен писал, что нет немецкой архитектуры, немецкой философии, нет немецкой художественной культуры. Пруссия создала немецкое единство, но сможет ли ее солдатский, бюрократический дух с его плоским рационализмом оплодотворить жизнь Германии? Берлин – это американский город нуворишей, в котором унтера в духовном смысле играют определяющую роль[761]. Бисмарк – великий человек, но для того, чтобы быть образцом для немецкой молодежи, ему недостает тонкой духовности[762]. Лангбен протестовал даже против Вагнера, которого он считал романтиком, а не классиком, что было, на его взгляд, неприемлемо. Интересна его характеристика Вагнера: «Вагнер стремится быть немцем в своем творчестве, но это ему не всегда удается: безумная любовь Изольды, скорее, от кельтского характера. Парсифаль и внешне, и внутренне содержит много кельто-романского; он у Вагнера настолько же немецкий, насколько и ненемецкий, как Ифигения у Гёте. Оглушающий и ослепляющий элемент вагнеровской музыки – особенно ненемецкого происхождения»[763]. В самом деле, известный спор между сторонниками Иоганнеса Брамса, выступавшего как сторонник «абсолютной» непрограммной музыки, и сторонниками Вагнера («браминами и вагнерианцами») показывает, что это так… С другой стороны, немецкий писатель Эрнст Юнгер сделал любопытную отметку в своем дневнике в ноябре 1944 г.: «не связана ли склонность к созданию тоталитарных государств с музыкальностью? Во всяком случае, примечательно, что три музыкальные нации – немцы, русские, итальянцы – преуспели в этом. Возможно, однако, что внутри самой музыкальности происходит смещение в сторону более грубых элементов, с мелодии на ритм, – движение, которое в конце концов увенчивается монотонией»[764].

Расовые идеи в книге Лангбена выставлялись как определяющий фактор истории: власть крови стояла превыше всего, врожденное становилось выше приобретенного, основанное на расовом принципе элитарное государство превозносилось по сравнению с эгалитарной «мешаниной» демократии. Германии необходимо вернуться к самой себе, и образец – в Северной Германии. Рембрандт выступал в этой книге образцом инстинктивного, иррационального духа северогерманской расы, которая только одна способна к творчеству, созиданию. У Лангбена Рембрандт – это индивидуалист, который всему достигнутому обязан лишь самому себе. По Лангбену, возвращение к подлинно немецкой сущности вдохнет в искусство новую жизнь, обновит рейх духовно и морально. Разрыв между народом и интеллектуалами, возникший во времена Ренессанса и гуманизма, будет преодолен. Немецкое искусство тем лучше, чем оно более немецкое, арийское. Лангбен кроме Северной Германии в нижненемецкую расу включал голландцев и англичан.

Для немецких националистов-антисемитов образ мышления Лангбена со временем стал догмой, провозглашавшей возрождение немецкого существа, немецкой культуры, немецкого искусства, что обязательно будет связано с отказом от всего чуждого, с возвращением истинно немецкого. Такой образ мышления неизбежно вел к антисемитизму, расизму.

Человек, который придал немецкой интерпретации расового учения завершенный характер и объединил противоречивые расовые идеи в целое, был не немцем, а англичанином, это Хьюстон Стюарт Чемберлен. Его знаменитая книга «Основы XIX века» (1898) была переведена в 1913 г. на русский язык. Чемберлен первым обратился к вопросам духовных различий народов. Среди немецкой публики его книга имела колоссальный успех, сам Вильгельм II способствовал ее распространению. Кроме живого, яркого языка в книге Чемберлена привлекательным для тогдашних немцев было и то, что автор исходил не из антипрусских установок, а, напротив, полагал, что Пруссия – это олицетворение немецкого, христианского духа, противовес антигерманским принципам римской церкви, римского права, французской революции, демократического социализма и еврейства. Чемберлен смог соединить расовый мистицизм Вагнера, Гобино и иррационализм антисемитов в философски окрашенную историю культуры Западной Европы, в которой все значительное было, по его мнению, создано «арийцами», история у Чемберлена представала, как ни у одного прежнего расиста, прежде всего как расовая борьба. Смешение арийцев с «неполноценными» расами вело к упадку, примером чему де был упадок Древнего Рима вследствие расового хаоса, а упадок современной западной цивилизации Чемберлен объяснял происками евреев, их всемирным заговором.

Чемберлен не был фанатиком только германского, он полагал, что избранной расой является кельто-славяно-германская раса, он даже считал, что Фихте и Лютер, вероятно, славянского происхождения. Зато Чемберлен глубоко презрительно высказывался о средиземноморских народах, испытывал отвращение к римской церкви, особенно к иезуитам, поскольку основателем ордена был не ариец, а баск Игнатий Лойола. Для Чемберлена средиземноморские народы – это идолопоклонники, которые сами себя исключили из ряда культурных народов. В «Основах XIX века» Чемберлен главным врагом немецкого народа изображал еврейский социализм, большие города и иерархию Римской церкви, которые Чемберлен именовал красным, серым и черным интернационалами.

Вслед за Вагнером и Лагардом Чемберлен утверждал, что евреи не имеют поэтического дара, не склонны к истинной музыке и религии, находятся во власти интеллектуального талмудизма и разрушают все, чего коснется их рука. Истоки антисемитизма Чемберлена в его неприязни к социализму, ибо он полагал, что во времена революционной опасности евреи обладают талантом планировать и осуществлять утопические проекты, разрушая, таким образом, с большим трудом созданную цивилизацию и культуру. Вместе с тем Чемберлен в своей знаменитой книге писал о смешном стремлении сделать евреев всеобщим козлом отпущения, сделать их ответственными за все грехи времени.

Расизм у Чемберлена сочетался с глубокой верой в Христа, в апостола Павла, «сына греческой арийской матери», истинно арийские гении, по Чемберлену, – это Христос, Кант, Гёте, Вагнер (кстати, зять Чемберлена). Интересно, что в 1924 г. Чемберлен встречался с Гитлером и оставил следующий отзыв о нем: «То, что Германия в дни глубочайшей нужды и опасности имеет такого вождя, как Гитлер, это доказывает ее жизнеспособность»[765]. Правда, Чемберлен в 1924 г. был уже 80-летним, почти ослепшим человеком.

«Основы XIX века» были написаны в конце XIX в., когда Великобритания находилась на вершине своего могущества, а Германия, возвысившаяся в XIX в., имела, казалось, блестящее будущее. С другой стороны, Франция, Испания, Италия теряли свои позиции, находились на вторых ролях, а будущее огромного славянского мира было неопределенным. При осознании такой исторической перспективы, открывшейся в конце XIX в., легко объяснить возникновение и укрепление роли расового мифа в Германии. Его справедливость и очевидность были доступны каждому немцу без всякого умственного напряжения. Казалось, что действительно нордическая раса была единственным фактором в истории, что все творческое исходит от нее, что это видение следует спроецировать в будущее и действительность расового мифа станет очевидной.

На рубеже веков расовая теория, социал-дарвинизм были на подъеме. Глубоко показательно, что еврей Вальтер Ратенау в 1908 г. писал: «Задачей грядущих времен является спасение, воспроизводство и воспитание благородных рас, которые необходимы миру. Нужно встать на путь, уже пройденный природой, путь нордификации. Грядет новая романтика, романтика расы. Она будет прославлять северные ландшафты и создаст новое понимание добродетелей и пороков»[766].

[728] Arendt H. Elemente und Ursprunge… S. 262–263.

[729] См.: Guenter H. Die nordische Gedanke unter den Deutschen. München, 1927. S. 42.

[730] См.: Grebing H. Der Nationalsozialismus. S. 9.

[731] Guenther H. Die nordische Gedanke. S. 26.

[732] Arendt H. Elemente und Ursprunge… S. 274.

[733] Ibid. S. 281.

[734] Arendt H. Elemente und Ursprunge… S. 284.

[735] См.: Nolte E. Der Faschismus in seiner Epoche. S. 77.

[736] Ibid. S. 593.

[737] Nolte E. Der Faschismus in seiner Epoche. S. 349.

[738] Zeitschrift für Geopolitik. 1926. S. 865.

[739] См.: Hellpach W. Der deutsche Charakter. S. 17.

[740] Segal L. Die Hohenpriester der Vernichtung. Berlin, 1991. S. 32.

[741] Segal L. Die Hohenpriester der Vernichtung. S. 17

[742] См.: Hellpach W. Der deutsche Charakter. S. 18.

[743] Ортега-и-Гассет Х. Дегуманизация искусства. М., 1991. С. 28.

[744] См.: Katz J. Von Vorurteil bis zur Vernichtung. Berlin, 1991. S. 186.

[745] Kramm L. Elemente des deutschen Politikverständnisses bei Richard Wagner // Zeitschrift für Politik. 1988. № 2. S. 134.

[746] Ibid. S. 140.

[747] Ibid. S. 137.

[748] Kohn H. The Mind of Germany. P. 295.

[749] См.: Sombart N. Die Angst vor dem Chaos // Merkur. 1990. № 498. S. 642.

[750] Лихтенберже А. Современная Германия. СПб., 1914. С. 305.

[751] Favrat J. La Pensée de Paul de Lagarde. Paris, 1979. P. 13.

[752] См.: Kohn H. The Mind of Germany. P. 270.

[753] Lagard P. Deutsche Schriften. S. 376.

[754] Ibid. S. 397.

[755] Mommsen W. Paul de Lagarde als Politiker // Göttinger Beiträge zur deutsche Kulturgeschichte. 1927. S. 155.

[756] Ibid. S. 156.

[757] Lagarde P. Deutsche Schriften. S. 83.

[758] Хюбнер К. Нация от забвения к возрождению. М., 2001. С. 216.

[759] Langbehn J. Rembrandt als Erzieher. Berlin, 1930. S. 1.

[760] Krockow Chr. Graf von. Die Deutschen in ihrem Jahrhundert 1890–1990. Reinbeck bei Hamburg, 1992. S. 55.

[761] Langbehn J. Rembrandt als Erzieher. S. 109.

[762] Ibid. S. 196.

[763] Langbehn J. Rembrandt als Erzieher.

[764] Юнгер Э. Излучения (февраль 1941 – апрель 1945). СПб., 2002. С. 653.

[765] См.: Fest J. Das Gesicht des Dritten Reiches. München, 1963. S. 42.

[766] См.: Günter H. Die nordische Gedanke. S. 10–11.