После перечисления теоретических точек зрения на антисемитизм встает вопрос, а какое отношение теория антисемитизма могла иметь к его практике, ведь трудно предположить, что довольно сложные тексты Шопенгауэра, Класса, Трейчке, Дизраэли, Вейнингера, Зомбарта читали недалекие и примитивные антисемиты в ХХ в. и черпали аргументы в пользу собственных представлений; нет, разумеется, не читали. Широким массам коммунистов и социал-демократов также не были доступны тексты Маркса – Энгельса – Ленина, однако различных пропагандистских интерпретаций бывало всегда достаточно. Но нельзя не сказать, что последнее обстоятельство не снимает ответственности с авторов оригинальной теории.
Собственно германский антисемитизм никакого отношения к нацистскому антисемитизму не имел. Гитлер вряд ли знал, кто такой Штекер, наверно, не читал Класса; будущему фюреру как австрийцу был гораздо ближе австрийский, венский антисемитизм. Ханна Арендт в упомянутой работе делала особый упор на Австрию в поисках аргументов, подтверждающих эту точку зрения, она особенно подчеркивала, что «ни в одном государственном аппарате евреи не сыграли столь значительной роли, как в дуалистической монархии Габсбургов»[694], а в эпоху империализма они этих позиций лишились, что и было причиной особенно сильного антисемитизма в Вене. Арендт полагала, что нацисты и Гитлер более всего взяли у пангерманистского движения австрийского толка, точно так же, как большевизм сталинского толка серьезно зависел от панславизма. «Особенно это заметно, – писала Арендт, – в сфере внешней политики: нацисты и большевики строго следовали программам завоеваний, сформированным еще в годы Первой мировой войны»[695]. Нужно иметь в виду, что немецкий национализм не был официальной доктриной в Австро-Венгрии, ибо в стране было славяно-венгерское большинство, а в экономическом плане преобладали Богемия и Моравия. Только собственно Вена стала экспериментальным полем для немецкого национализма, антиславизма, антиитальянских настроений и антисемитизма. Стремление к унификации и отторжению всего чужеродного было усилено соответствующей традицией католицизма[696].
И все же следует отметить, что в годы Первой мировой войны антисемитизм стал составной частью антидемократической, антиреспубликанской традиции. Нужно иметь в виду, что ни до Второй мировой войны, ни после нее с этической точки зрения еврейский вопрос не был проблемой как для верующих христиан, так и для гуманистически мыслящих людей, этот вопрос стоял более в плане практической политики (администрирования), где и должен был решаться. В отличие от других европейских стран в Германии решение еврейского вопроса отягчалось следующими обстоятельствами.
Во-первых, в Германии (в период Веймарской республики) прочно укрепилось старое убеждение, что еврейство – это фермент капитализма, а потому и либерализма, демократии, республики. Это убеждение следует считать ложным выводом немецкого теоретизирования – немецкие евреи в XIX в. были склонны к либерализму потому, что эмансипация евреев активно поддерживалась либералами не по причине особой любви к евреям, а из чувства привязанности к своей доктрине и основополагающим принципам[697]. К тому же в Германии до 1918 г. евреев держали очень далеко от политики; они были финансовыми советниками, университетскими профессорами (евреи добились великолепных успехов в академической сфере, господствовали в естественных науках – физике, химии, медицине), некоторые из них даже были дворянами, они имели превосходные позиции в журналистике. Но евреям был абсолютно недоступен офицерский корпус, они не могли стать даже офицерами запаса прусской армии, и поэтому всякая политическая власть для них была недоступна.
Во-вторых, после войны имела место значительная переселенческая волна евреев из Восточной Европы. Эти евреи-ашкеназим (в отличие от западных – сефардим) долгое время пребывали во враждебной среде, которая сделала их второй натурой догматически ортодоксальный талмудизм, изворотливость, хитрость. Вкупе с малообразованностью и напором они представляли собой малоприятный тип человека. Вальтер Ратенау, сам будучи евреем, говорил о восточных евреях как об «азиатской орде», «обособленно-чуждом человеческом племени», не менее резко писал о них видный демократический политик и также еврей, основатель Немецкой демократической партии известный журналист Теодор Вольф. Партийный орган социал-демократов журнал «Новое время» в 1921 г. поместил прямо антисемитскую статью, требуя пресечения переселения восточных евреев в Германию (в 1925 г. их было 90 тыс. – 15 % всего еврейского населения Германии)[698]. Труда Мауер писала, что именно к восточным евреям относится стереотип, который был противоположностью немца в их глазах: грязный, ленивый, жадный, неразборчивый в средствах, разрушитель нравов и преступный тип, который стремится к разрушению народа. В сутолоке первых послевоенных лет этот образ нес опасность, обостряя и без того сложное социально-экономическое, психологическое и политическое положение[699]. То, что различия между восточными и западными евреями существовали, подтверждает такой безусловно честный человек, как Г. фон Трейчке[700]. Даже в наше время некий англичанин А. Кестлер посвятил целую книгу доказательству того, что восточные евреи, в отличие от сефардим, это потомки хазар, живших в VII–XII вв. между Крымом и Каспийским морем, а вовсе не евреи[701]. По всей видимости, именно по причине различий между сефардим и ашкеназим преобладающе политически антисемитской была даже демократическая левая в Веймарской республике[702]…
Излишне говорить, что эти особенности евреев из Восточной Европы были следствием не их расы, а структурных особенностей политического развития восточноевропейских стран, и прежде всего России, где дворянство смогло не только воспрепятствовать разрешению аграрного вопроса, освобождению крестьян, удержало господствующие политические позиции, оно также препятствовало развитию промышленности и, соответственно, росту буржуазии. Ханна Арендт указывала, что такие позиции дворянства способствовали тому, что евреи стали связующим звеном между дворянством и неимущими классами: евреи к качеству мелких торговцев исполняли функции среднего класса. Но в силу общей нищеты и отсутствия внутренней динамики общества, активность евреев вела к монополизации мелкой торговли, которая сама была хаотичной, плохо организованной. Евреи, по существу, сидели там, где должна была находиться национальная буржуазия, появление которой было затруднено не наличием евреев, а объективными предпосылками, о которых говорилось выше. «Эти обнищавшие евреи, – писала Арендт, – с одной стороны, были единственной группой, от которой ожидали становления нормального класса буржуазии, а с другой стороны, эта группа по сути стояла на пути нормального экономического развития восточноевропейских стран»[703], а с третьей стороны, два предшествующих условия являются иллюзией, так как евреи были такой же составной частью старого феодального порядка, как и представители других наций.
Многие из восточных евреев, приняв на веру новую религию – марксизм, который обещал избавление от тягот и притеснений, стали активными революционерами, перенеся на марксизм тот же талмудистский догматизм и начетничество. На эту специфическую черту ашкенази указывал далекий от антисемитизма Густав Носке. С увеличением въезда евреев власти испытывали все больший страх революции, так как евреями были многие революционеры: Роза Люксембург, Лео Иогихес, Пауль Леви, Август Тальгеймер, руководство Баварской советской республики – Курт Эйснер, Эрих Мюзам, Евгений Левине, Эрнст Толлер.
В-третьих, послевоенное время принесло необычный феномен, ранее не имевший места: чрезвычайную активность евреев в левых партиях и левом искусстве. Евреи составляли непропорционально высокий процент в СДПГ (на рубеже веков в социал-демократической фракции рейхстага их было 14 %), в 1919 г. практически все руководство Баварской советской республики составляли евреи (причем ни один из них не был баварцем), то же относится и к Венгерской советской республике, среди спартаковцев было очень много евреев. Многие революционные теоретики и практики были еврейского происхождения: Эдуард Бернштейн, Фридрих Адлер, Л. Д. Троцкий, Бела Кун, но не меньше и неевреев: Август Бебель, Фридрих Меринг, П. А. Кропоткин, В. И. Ленин, И. В. Сталин. Профессор истории Баварского университета Михаэль Деберль (Doeberl, 1861–1928) указывал, что «как классическая партия национального распада, евреи установили свое влияние над пролетариатом. Стало еврейской модой приобретать влияние, потакая и возбуждая инстинкты пролетариата и использовать это влияние для непатриотической политики. В целом нельзя отрицать утверждение Зомбарта, что образованные люди из числа немцев-христиан являются сторонниками марксизма, лишь если они в чем-либо ущербны, в то время как евреи с университетским образованием обычно целыми группами высказываются в его пользу»[704]. Деберль находил значимым тот факт, что Маркс был еврей и полагал, что этим объясняется его характерно «беспощадная» (rücksichtslos) логика и едкий (zersetzend) критицизм.
Верно, что евреи приняли активное участие в первых коммунистических движениях, но советский режим уже к 1925 г. стал антисемитским, а КПГ, после того как стала массовой партией, вытеснила евреев – в 1932 г. на выборах партия выдвинула 500 кандидатов в депутаты рейхстага и среди них не было ни одного еврея[705]. Во времена великой инфляции было такое положение, что за пару сотен долларов иностранцы покупали целые улицы. То, что не все эти иностранцы были евреями, это «опускалось» как не нужная деталь[706].
В политике немецкие евреи не играли какой-либо роли, за немногими исключениями, связанными с активностью в начальной фазе Веймарской республики, в финансах и промышленности – также. В культуре, однако, дело обстояло по-другому. Нет ничего оскорбительнее, чем тирания в культуре, мнимая или настоящая, а в Веймарской культуре евреи в самом деле были представлены весьма значительно. Самым ненавистным для обывателей был еврей Курт Тухольский, непримиримый и жесткий критик современного состояния общества, каковым был в свое время Гейне. Ряд крупных критиков и влиятельных деятелей искусства также были евреями: Максимилиан Гарден, Теодор Вольф, Эрнст Блох, Феликс Зальтен; почти все лучшие кинорежиссеры, а также около половины преуспевающих сценаристов, таких как Стернхайм и Шницлер. Евреи преобладали в развлекательном жанре и театральной критике, было много широко разрекламированных еврейских исполнителей: Элизабет Бергнер, Эрна Зак, Петер Лорре, Рихард, Таубер, Конрад Вейдт и Фриц Кортнер. Евреи были редакторами значительных газет «Франкфуртер цайтунг», «Берлинер тагеблят», «Воссише цайтунг», они являлись владельцами самых влиятельных художественных галерей. Евреи были особенно сильны в издательской деятельности, которая наряду с городскими универмагами была практически их монополией. В Германии был целый ряд весьма преуспевающих еврейских беллетристов: Герман Блох, Альфред Дёблин, Франц Верфель, Арнольд Цвейг, Вики Баум, Лион Фейхтвангер, Бруно Франк, Альфред Нойман, Эрнст Вайсс, Франц Кафка, которого современники ставили в один ряд с Прустом и Джойсом. Во многих областях искусства – в архитектуре, скульптуре, живописи, музыке, где перемены в Веймарский период были особенно разительными, неожиданными и отвратительными для сторонников традиционных вкусов и представлений, евреи также были представлены весьма значительно, хотя евреи редко возглавляли эти новые течения. Единственным исключением из последнего правила была музыкальная сфера, где зачинателя атональной музыки Арнольда Шёнберга нацисты обвинили в убийстве этого искусства, но более преуспевающим сочинителем такой музыки был ариец Альбан Берг.
Без всяких оговорок можно твердо сказать, что без евреев Веймарская культура была бы совсем иной и бесконечно беднее без еврейской составляющей, а это для обывателей было достаточным основанием того, чтобы признать правдоподобной нацистскую теорию об еврейском заговоре в культуре[707]. Если христианство для объяснения зла использовала одинокую, ненавистную фигуру Сатаны, то современный конспиративистский менталитет нуждается в целой толпе злодеев, а для того, чтобы они были правдоподобнее, лучше если это будет целый класс (буржуазия) или раса (евреи). В этом смысле современный антисемитизм является производной марксизма, но антисемитизм имел сильный эмоциональный оттенок, поэтому Ленин и говорил, что «антисемитизм – это социализм дураков».
Это было главной причиной того, что антисемитизм нарастал так быстро именно в Веймарской Германии: до неё этого не ощущалось вовсе в немецкой культурной среде. Россия была местом погромов, Париж был местом сосредоточения антисемитской интеллигенции, в Польше антисемитизм был частью обыденности, а в Германии ничего подобного не было до нацистов[708].
Сложность ситуации заключалась в том, что нееврей не бросался в глаза, никому не приходило в голову упрекать его в непатриотическом поведении. Можно ли разумно объяснить эту активность евреев? Да, это достаточно просто: с одной стороны, революционная активность евреев была связана с потребностью и стремлением к окончательной и фактической эмансипации, которую гарантировали левые партии, с другой стороны, «сделать карьеру» в правых партиях было значительно сложнее (хотя таких примеров масса даже в России), а в левых партиях на национальность не обращали внимания. С третьей стороны, эту активность можно объяснить присущей интеллигенции верой в рационализм, верой в то, что по человеческому разумению, определенному плану, в соответствии с определенной концепцией, разрушив историческую преемственность, не обращая внимания на историческую традицию, особенности развития национального государства, можно устроить жизнь в соответствии с утопией. В подобном «чистом» рационализме, интеллектуализме признавался Лассаль[709]. Хотя подобное обвинение может быть отнесено к интеллигенции вообще, но у евреев оно особенно бросалось в глаза. Революционная активность евреев была у всех на виду, вызывая раздражение, протест. В такой обстановке любой эксцесс мог привести к самым серьезным последствиям. Эрих Эйк в своем фундаментальном труде по истории Веймарской республики приводил случай, когда посол большевистской России публично утверждал, что дал социал-демократу Оскару Кону деньги на организацию Ноябрьской революции[710]. Ясно, какой эффект могли иметь подобные высказывания. Склонность германских евреев к революции, радикализму нельзя считать специфически еврейской чертой: там, где причин для революционного радикализма не было, где все были равноправными гражданами, как в США, евреи, наоборот, составляли преимущественно консервативную часть политического спектра. Ради справедливости надо отметить, что евреи сыграли сравнительно большую политическую роль только в дни Ноябрьской революции, непосредственно в Веймарскую республику их активность была невелика. Из 200 министров различных правительств Веймарской республики лишь двое были евреями – Гуго Пройс (министр внутренних дел в 1919 г.) и Вальтер Ратенау (министр иностранных дел, убит в 1922 г.), трое министров были крещеными евреями – Отто Ландсберг, Георг Грандауэр и Рудольф Гильфердинг. Из 1,76 млн прусских чиновников было 5446 евреев (0,33 %, не было ни одного еврея среди 12 оберпрезидентов, 35 регирунгспрезидентов). В рейхстаге, который нацисты называли «орудием евреев», было 3 верующих иудея из 577 депутатов и 25 крещеных евреев: 10 социал-демократов, 2 коммуниста, двое – от мелких партий[711].
Эта статистика все равно никого не могла убедить в отсутствии «еврейского доминирования». Сами евреи использовали все средства борьбы с отравой антисемитизма: одни впадали в ультра-ассимиляцию: шли в армию, воспитывали детей для работы фермерами или мастеровыми. Другие впадали в другую крайность и проповедовали сионизм, образовывали боевые еврейские союзы, студенческие организации, дуэльные клубы. Но любые подобные попытки порождали только новые трудности и проблемы, ибо антисемитизм был непроницаем для логики и доказательств, многолик и многоглав, он был как болезнь, от которой не было лечения. Мориц Гольдштейн считал, что бесполезно раскрывать безосновательность антисемитских «аргументов»: «Что мы получим от этого? Знание, что их ненависть истинная. Когда вся клевета будет опровергнута, все извращения исправлены, все ложные понятия о нас отброшены, антипатия останется как нечто непреодолимое»[712].
В своих речах Гитлер упрекал евреев прежде всего в интернационализме и осуждал их роль в международном финансовом капитале. 31 мая 1920 г. Гитлер выпустил листовку с призывом «антисемиты всех стран соединяйтесь!», в которой призывал превратить классовую борьбу в расовую. 13 августа 1920 г. Гитлер выступил с длинной речью «Почему мы антисемиты?». В этой речи он в первую очередь сосредоточился на арийцах и их созидательной роли в истории, Гитлер считал, что именно они создали древнеегипетскую, античную, персидскую цивилизации. Евреи же не обладали истинной культурой, которая отразилась, осталась бы в достижениях изобразительного искусства, архитектуры (их храмы строили чужаки), музыки. Гитлер указывал, что для «арийцев» работа – это этическое понятие и общее дело, а у евреев – это наказание за первородный грех и они «трудятся» лишь на собственное благо, исключительно из эгоистических побуждений, что проистекает из их материализма и погоней за наживой[713].
По мысли Гитлера, гениальнейшей идеей еврея Маркса является прокламирование необходимости организации рабочих против национального капитала и во благо интернациональному капиталу, то же относится и к мировой торговле. В этой речи Гитлер проводил ясную линию различия между национальным промышленным капиталом, который приносит пользу народу и государству, и международным капиталом, который существует за счет всевозможных спекуляций и никакой пользы никому, кроме евреев, не несет. В заключительной части своей речи Гитлер развивал мысль о том, что евреи со времен Древнего Рима проникали в другие государственные образования, разрушая при этом последовательно расу, культуру, государство. Разрушение государства, подрыв трудовой этики и расовой чистоты народа – вот, на взгляд Гитлера, три основные цели евреев. Для него не было плохих или хороших евреев – на его взгляд все они действовали в соответствии со своей расой и кровью. Гитлер указывал в этой речи, что быть социалистом означает быть антисемитом, ибо социализм – это противоположность материализму и маммонизму, а социалист должен действовать исключительно в интересах нации. Таким образом, по Гитлеру – социализм, антисемитизм и национализм – нераздельны. Гитлер никогда не упускал подходящего случая раздувать антисемитизм, ненависть против евреев[714].
Гитлер неоднократно повторял, что каждый большевик – это еврей. В «марафонской» по продолжительности речи 13 августа 1920 г. он заявил, что во время Октябрьской революции погибло 300 000 русских, но ни одного еврея, несмотря на то, что большевистская верхушка на 90 % состояла их евреев. 28 июля 1922 г. Гитлер заявил, что в России 30 миллионов человек замучено до смерти, казнено в специально созданных для этого застенках или умерло от голода. После упоминания об этих жертвах Гитлер переходил к напоминанию о разрушении евреями де культуры Древнего Египта, Римской империи, Древней Греции. Эти жертвы, говорил Гитлер, не последние, он указывал, что если начнется большевизация Германии, то гибель немецкой культуры и государства неизбежны – лучшим доказательством этому, по мнению Гитлера, являлась судьба России[715].
В-четвертых, евреи благодаря ранней специализации, уму, деловитости еще в кайзеровские времена занимали серьезные позиции в финансовой сфере[716] и особенно в прессе. Последнее обстоятельство имело серьезное значение для эволюции антисемитизма в Германии. Дело в том, что публицистика, как и многое другое в этом мире, имеет собственные законы развития: чем сенсационней, радикальней, безоглядней суждение, чем резче нападки на традиционные государственные институты, тем эта информация лучше продается, то есть читателям следовало бы регулярно напоминать, что суп никогда не едят таким горячим, каким он варится.
Еще в годы кайзеровской Германии тон левой прессы с ее нападками на монархию, отечество, армию, христианство, даже на традиционные институты брака и семьи многое проясняет и даже делает националистический антисемитизм того же Генриха фон Трейчке (с человеческой точки зрения безупречного мыслителя), по крайней мере, объяснимым. В годы Веймарской республики это положение еще более усугубилось: выходящий за пределы границ приличия тон полемики, манерность, снобизм, отсутствие уважения к национальным чувствам, и без того ущемленным, все это выглядело крайне безотрадно. «Нужно констатировать, – писал Голо Манн, – что весьма расхожее в Веймарскую республику выражение „еврейско-разложенческий“ было не вполне беспочвенным. Да, были еврейские публицисты, которые потеряли свою старую веру, а христианство не принимали всерьез, с другой стороны, они были слишком интеллигентны, для того чтобы принять марксистскую псевдорелигию, короче говоря, в позитивном смысле слова, они вообще ни во что не верили и занимались исключительно критикой ради шутки, ради издевки. И среди них были люди высокого дарования, как Курт Тухольский»[717]. Можно ли такой тип считать чисто еврейским, а такое поведение свойственным только евреям? Нет, такого рода публицистов, политиков и среди немцев было сколько угодно, но они не бросались в глаза, немца никому в голову не приходило упрекнуть в отсутствии патриотизма. Непропорционально высокое представительство евреев в прессе, в среде художественной интеллигенции, финансовой сфере связывали с их стремлением отсидеться во время войны за спинами немцев. В 1916 г. военный министр распорядился провести статистическое обследование, сколько евреев служит на фронте, сколько в тылу, сколько не служит вообще. Поскольку результаты этой переписи так и не были преданы гласности, за этой переписью последовало массовое исключение евреев после войны из студенческих корпораций, организаций ветеранов, прочих организаций[718].
Всплыли и новые темы: «евреи и большевизм», «евреи и Ноябрьская революция», «евреи и республика», за эти темы ухватились теоретики почвенно-народнического направления, а затем и нацисты, причем их антисемитизм носил уже не националистический (распространенный повсеместно в Европе), а расистский характер, они рассматривали еврейство как некую биологическую болезнь, подлежащую искоренению. С другой стороны, нельзя упускать из виду, что нацистский антисемитизм носил исключительно инструментальный, манипуляционный характер и исключительно, как таковой, воспринимался Гитлером, ведь евреи были идеальным средством мобилизации нации. Роберт Конквест в книге «Большой террор» приводил весьма характерное высказывание Гитлера о власти: «Искусство руководства, проявляемое истинно народными вождями во все века, состоит в концентрации внимания всего народа на одном единственном противнике и в умении позаботиться о том, чтобы это внимание не дробилось на части…».
Расистский антисемитизм сыграл для национал-социализма такую же роль, как теория классовой борьбы для большевизма. Арендт с полным правом писала: «Марксистскому учению о классовой борьбе и восходящему к Дарвину расовому учению „удалось“ выкристаллизоваться в идеологии. Обе эти доктрины стали в ХХ в. официальными, охраняемыми государством, обязательными доктринами»[719]. Между ними не исключено и заимствование. Дело в том, что марксизм с самого начала сделался большим, чем обычная политическая, экономическая, социальная программа, он стал мировоззрением, ключом к пониманию прошлого и настоящего, переоценкой всего, тотальным переосмыслением всего духовного наследия человечества и одновременно новым видением светлого будущего. С другой стороны, марксизм давал и образ врага, на борьбу с которым следует мобилизоваться. Такое же всеохватывающее мировоззрение хотели иметь и нацисты, которым нужно было что-то противопоставить марксизму, да и оба эти течения имели антикапиталистическую нацеленность и стремились к социальной справедливости, равенству, благоденствию всего народа. Расистский антисемитизм, а затем миф расы и стал таким всеобъемлющим и всеохватывающим мировоззрением, несравненно более куцым, серым, узким, чем большевистское мировоззрение, почти не отвечающим здравому смыслу, но мифом, который усиленно муссировался и поддерживался гигантской и совершенной машиной геббельсовской пропаганды. Знаменательно, что в стремлении евреев к мировому господству Гитлер видел не только психологически эффективную агитационную фразу, но и ключ к пониманию всех явлений[720]. Разумеется, никаких научных данных, могущих быть основанием мифа расы, нет и не может быть, нацисты удовлетворялись дилетантскими и авантюристическими теориями. Понятно без комментариев, что в старом немецком антисемитизме, в том числе и в период Веймарской республики, евреи никакой подобной роли не играли, как, впрочем, и в европейском тоже. По Гитлеру, выходило, что именно в Германии решится судьба всего мира, ибо именно здесь биологическое отравление является самым систематическим и разлагающим. Такое представление наглядно говорит, что Гитлер был весьма далек от старомодного европейского антисемитизма[721].
В итоге вслед за израильским историком Шуламит Волковой следует сделать вывод, что антисемитизм в старой Германии имел такое же отличие от антисемитизма СС, как нормальная вербальная агрессивность здорового ребенка отличается от агрессивности больного паранойей[722]. С другой стороны, уничтожение евреев в годы Второй мировой войны – это тяжкий грех, лежащий на всем человечестве, его нельзя списывать только на счет нацизма. Макс Пикар, которого нельзя заподозрить в стремлении отпустить немцам грехи, в 1946 г. в книге «Гитлер в нас самих» писал: «Нельзя говорить об ужасах концлагерей, принимая во внимание лишь вину отдельных людей или коллективную вину. Это юридическое или моральное разделение явно недостаточно для ужасных преступлений. Не отдельные люди и не немецкий народ, а лишь все человечество, лишь все зло, способное вместиться в человечестве, соответствует этим ужасным преступлениям. Здесь может быть достаточным только метафизическое объяснение, а не юридическое или моральное»[723].
3.3. Немецкий национализм и расизм
Расизм в исторической перспективе
Как известно, расизм составлял ядро гитлеровского мировоззрения и он, как и представления Гитлера о «жизненном пространстве», основывался на мнимых «научных» представлениях того времени. Гитлер, как это он обыкновенно делал, создал свой расизм на основе чтения всевозможной литературы и бесед, содержание которых он удерживал в памяти и всякий раз ловко приспосабливал к новым обстоятельствам. К примеру, из изучения текстов Томаса Мальтуса[725] Гитлер вынес убеждение о необходимости приобретения пространства для пропитания «избыточного населения» и этой необходимостью он оправдывал собственную экспансионистскую политику. Из чтения текстов Фридриха Ратцеля он позаимствовал понятие «жизненного пространства», не дав себе труда изучить детали его сложной концепции, а поспешно обратив ее на ту же цель. Карл Хаусхофер после беседы с Гитлером пришел к убеждению, что тот вовсе не осознал основных выводов геополитики основоположника этой науки Ратцеля.
Впрочем, Гитлер мог перенять логику суждений и у самого Хаусхофера. В 1919 г. генерал и профессор Карл Хаусхофер стал штатным преподавателем Мюнхенского университета, в котором он читал курс новой науки – геополитики. Хаусхофер считал, что утерянные Германией заморские территории не имели какого-либо экономического значения. По его мнению, для Германии гораздо важнее абсорбировать весь этнически немецкий элемент в Европе – западная Польша, Судеты, Австрия, Югославия, Швейцария, Северная Италия, Эльзас и Лотарингия – и обеспечить немцам «жизненное пространство» (Lebensraum). Эта империя по Хаусхоферу может в будущем простираться от Балтики до Тихого океана. Хаусхофер игнорировал при этом одну «мелочь»: большой частью этой территории уже владела Россия[726]. Гитлер, безусловно знакомый с теорией профессора-генерала через Рудольфа Гесса (он был ассистентом Хаусхофера в университете), «сократил» геополитические планы Хаусхофера – вместо Тихого океана границей Третьего рейха планировался Урал. Эти горы, по мнению Гитлера, и в политическом смысле должны были стать естественной границей между Азий и Европой. В разгар восточной кампании вермахта Гитлер планировал в отдаленном будущем, что переселенческий поток из Европы в Америку будет перенаправлен на Восток – в Россию.
Это новое «великое переселение народов», по мысли Гитлера, обосновывалось расовым превосходством немцев над славянами, которые должны уступить место более энергичной, дельной, целеустремленной, приспособленной расе. В этом гитлеровском социал-дарвинизме речь идет, по сути, о чистой тавтологии, не несущей никакой объективной истины или ценности: биологически более одаренные, как говорится, побеждают, однако то, что они остаются более одаренными, выясняется лишь тогда, когда они побеждают. Серьезное историческое исследование никогда не использовало такого рода безусловно непригодных категорий. Но какими бы они ни были бессодержательными, они все-таки приобрели значительное и даже, как мы сегодня знаем, роковое политическое влияние. Когда Гитлер в конце концов заявил, что если бы немцы проиграли войну, то ничего другого они бы и не заслуживали, ибо они оказались бы биологически более слабыми, это стало одним из самых поразительных доказательств данной бессодержательности[727].
Расовую концепцию Гитлера определили книги Жозефа Гобино (1816–82) «Размышления о неравенстве человеческих рас» (Essai sur l'inégalite des races humaines), Чарльза Дарвина (1809–82) «О происхождении видов» (On the origin of species), Х. С. Чемберлена (1855–1927) «Основы ХIХ века» (Die Grundlagen des 19. Jahrhunderts) и современного Гитлеру публициста Вильгельма Бельше «От бациллы до человекообразной обезьяны» (Bölsche, «Vom Bazillus zum Affenmensch») и большого числа популярной литературы на эту тему, часто случайного характера.
Часто в пылу критики нацизма пишут, что расизм – это изобретение национал-социализма; это не так, ибо расовая теория, восходящая к учению Чарльза Дарвина, была широко распространена в Европе в XIX в., а ее истоки находятся в начале XVIII в. Более того, расовое учение возникло не в Германии, а во Франции, евгеника – в Англии. Первоначально расовое учение не носило экстремально антигуманный характер, каковым оно представляется ныне, каковым его сделали нацисты. Именно поэтому английский историк Ashby Montagu назвал свою великолепную книгу о расовой проблеме весьма точно: «Опасный миф человечества. Расовое заблуждение» (Man᾽s Dangerous Myth: The Fallacy of Race. Oxford, 1974). «Опасными» расовые мифы стали относительно поздно – по крайней мере, только после нацистов, а до этого они воспринимались как один из культурных стереотипов. На этот стереотип, как правило, не делали акцента, и он долгое время оставался в тени. Сразу внятно и доходчиво растолковать этот тезис трудно, я это сделать не могу, поэтому буду к нему возвращаться по ходу анализа.
После обнаружения индоевропейской языковой общности очень модными сделались исследования, посвященные проблемам истории арийских народов, их особенностям, взаимосвязям, культуре. Честь открытия индогерманской языковой, а следовательно, и культурной, и кровной, общности, принадлежит великому немецкому философу Фридриху Шлегелю, который свое открытие обнародовал в 1808 г. в книге «О языке и мудрости индусов». Открытие индогерманской общности от Ирландии до Индии произвело фурор, встал вопрос о том, что либо все европейские народы одного происхождения, либо древние арийцы захватили и ассимилировали всю Европу и большую часть Азии. Склонялись ко второй версии, тем более что в древнеиндийских легендах говорилось о светловолосых голубоглазых богах, отсюда представление об индогерманской или арийской расе. Первоначально эти представления, мечтания не носили самоценного характера (таковой они приобрели лишь у нацистов), а более были выражением присущего немцам в XIX в. стремления к художественной, философской, духовной автаркии, а также желания найти подкрепление ущемленному во время наполеоновских войн национальному чувству. Поэтому в Германии художественные достижения рассматривались не только с эстетической точки зрения, но более ценилось соответствие национальным ценностям, народность.
[694] Arendt H. Elemente und Ursprunge… S. 72.
[695] Arendt H. Elemente und Ursprunge… S. 359.
[696] Dvorak J. Juden in Wien // Die neue Gesellschaft. 1987. № 10. S. 937.
[697] Brenner M. Jüdische Kultur in der Weimarer Republik. München, 2000. S. 48.
[698] Maurer T. Ostjuden in Deutschland 1918–1933. Hamburg, 1986. S. 145.
[699] Ibid. S. 145–146.
[700] Treitschke H. Ein Wort über unser Judentum. Berlin, 1880. S. 2.
[701] См.: Der Spiegel. 1976. № 26. S. 149.
[702] Pois R.A. The Bourgeois Democrats of Weimar Germany // Transactions of the American Philosophical Society, 1976, Part 4. Р. 79 ff.
[703] Arendt H. Elemente und Ursprunge… S. 49.
[704] Рингер Ф. Закат немецких мандаринов // Новое литературное обозрение. 2002. № 1. С. 122.
[705] Джонсон П. Современность. Т. 1. С. 137.
[706] См.: Carsten F.L. The Rice of Fascism. Berkeley, 1980. Р. 89.
[707] Ср.: Laqueur W. Weimar: A Cultural History. Р. 73.
[708] Джонсон П. Современность. Т. 1. С. 138.
[709] См.: Mann G. Geschichte und Geschichten. Frankfurt/M., 1961. S. 187.
[710] Eyck E. Geschichte der Weimar Republik. Bd I. S. 186.
[711] Der Spiegel. 1966. № 1/2. S. 31.
[712] Цит. по: Laqueur W. Weimar: A Cultural History. Р. 76.
[713] Steinert M. Hitler. München, 1994. S. 201.
[714] Steinert M. Hitler. München, 1994. S. 202.
[715] Ibid. S. 207.
[716] В отличие от США, где в XIX в. и на рубеже веков в финансовой сфере преобладали англосаксы. Марк Твен шутливо объяснял это следующим образом: «Просто янки не менее продувные ребята, чем евреи».
[717] Mann G. Geschichte und Geschichten. S. 191.
[718] Schriftenreihe des Bundeszentrale für politische Bildung. 1987. Bd. 250. S. 132–133.
[719] Arendt H. Elemente und Ursprunge… S. 262.
[720] Фест Й. Адольф Гитлер. Пермь, 1993. Т. 2. С. 22.
[721] Фест Й. Адольф Гитлер. Пермь, 1993. Т. 2. С. 24.
[722] Volkov S. Kontinuität und Diskontinuität. S. 243.
[723] Цит. по: Eyck E. Die unheimlichen Denken. S. 181.
[725] Мальтус опубликовал свою книгу «Essay on the Principle of Population» в 1803 г. Математик по образованию, Мальтус стал основоположником демографии.
[726] Allen M. The Hitler/Hess deception. London, 2004. Р. 15.
[727] Хюбнер К. Нация: oт забвения к возрождению. М., 2001. С. 235.