Катастрофа 1933 года. Немецкая история и приход нацистов к власти: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Георге сумел создать вокруг себя атмосферу поклонения, его окружение считало Георге пророком, жрецом нового национального мифа, национального культа. По всей видимости, Георге стремился к этой своей роли спасителя-мессии, он до старости занимался проблемами волшебства, шаманизма, не из любопытства, а с точки зрения их практического применения. Гофмансталь лучше всех распознал в свое время демонический характер Георге, его стремление к власти, желание подчинить всех своей воле[558]. В центре его культа стояло презрение к демократии, капитализму, индустриализму, урбанизации, массовой культуре. В пантеон богов новой национальной религии Георге включил Гёте, Франко, Гельдерлина, Ницше, Шекспира, Данте, императора Фридриха II Гогенштауфена, Цезаря, Наполеона. Георге призывал к отказу от «абстрактного варварства» и нигилизма искусства Веймарской республики, а также искусства и литературы XIX в. Возрождение Германии, по Георге, последует лишь на основе старой римской католической традиции. Молодежное движение в период Веймарской республики провозгласило Георге «тайным кайзером», поэтический кружок Георге имел и политическое значение. В нацистские времена творчество Георге называли не иначе, как «историей немецкой духовной жизни, начиная с 1890 г.»[559]. Себя С. Георге рассматривал как «чистого поэта», призванного стать вождем этого движения, которое может спасти молодежь Германии и ее будущее от русского варварства и англосаксонской стандартизации. Жажда вождя была едва ли не самой примечательной чертой общественного мнения Веймарской республики. Общим было то убеждение, что все будет идти по ложному пути до тех пор, пока не будет истинного вождя.

Могло ли из этого аристократического поэтического культа выйти общенародное обновленческое движение, – ведь Георге хотел обновить не только искусство и поэзию, но и социальную жизнь? Приверженцы Георге в это верили. «Миф, – писал один из них, – это слово и видение народа и Бога как истинной действительности. Одно слово поднимает мир из хаоса, человека ставит над животными. Этот священный культ является тем, что оправдывает наше духовное бытие»[560]. Нацисты хотели использовать в собственных целях обожание молодежью Георге, но им это не удалось, поэта не воодушевила действительность Третьего рейха, он эмигрировал в Швейцарию. Антинацистом, впрочем, Георге не был. По крайней мере, автор нового исследования творчества Георге Роберт Нортон отрицает то, что Георге был антинацистом. Для иллюстрации своих слов Нортон привел слова социолога Вальтера Беньямина: «Если бы бог захотел наказать пророка за его неверные пророчества, то он не мог бы сделать это лучше, чем в случае с Георге»[561].

В начале века Георге был близок будущему нацистскому идеологу Людвигу Клагесу и Альфреду Шулеру, которые развивали темное учение о «свечении крови», под которым понималась языческая культура германской древности, свободная от еврейских влияний. В этом учении Клагеса и Шулера большую роль играл неправильно понятый австрийскими оккультистами Л. фон Либенфельсом и Г. фон Листом символ свастики, перенятый нацистами. Именно из-за антисемитизма Клагеса и Шулера Георге и порвал с ними[562]. Стефан Георге умер 4 декабря 1933 г. в Италии. Третий рейх не был тем государством, о котором он мечтал, но Георге достаточно сделал для приближения господства недочеловеков, особенно своей мифологией фюрерства. Сам Георге не отрицал своего влияния на возникновение нацизма и даже это влияние приветствовал в 1933 г.: «Я совершенно не отрицаю свое желание быть праотцом нового национального движения и не стремлюсь отказываться от своего духовного сотрудничества с ним»[563].

Гуго фон Гофмансталь дал интеллектуальной антидемократической оппозиции Веймарской республики уже упомянутое выше определение: «консервативная революция» (по другим сведениям, это сделал впервые Томас Манн). В целом под «консервативной революцией» подразумевалось антизападное, антиреспубликанское, большей частью реакционное, романтическое, отчасти антисемитское движение, порожденное Ноябрьской революцией и самой радикальной в Европе Веймарской демократией. Прежде чем рассмотреть идеологию и организацию «консервативной революции», обратимся к интеллектуальным истокам.

Таким образом, духовная ситуация Веймарской республики характеризовалась весьма высоким интеллектуальным и творческим напряжением и великолепными художественными и научными достижениями, с другой же стороны, – высокой степенью неустойчивости общественного мнения, сильной поляризацией мнений и большим влиянием иррациональных установок, прямо нацеленных против демократии, индивидуализма, рационализма.

3. Идеологические условия возникновения национальных мифов

Предварительные замечания

Действие идеологических веяний и настроений весьма трудно точно оценить в разные времена и в разных странах, но в отношении Германии (особенно в конце XIX – первой трети ХХ в.) можно твердо сказать, что оно было очень велико, и на их оценке следует остановиться подробно. Детализация оценок в этой сфере тем более важна по той причине, что, как указывал Йоахим Фест, управление Германией после ее объединения в 1871 г. было достаточно корректным, экономическая политика адекватной, что обеспечивало в некоторой степени внутреннюю свободу, соблюдение законности и социальную защищенность. Так что печать анахронизма на портрете кайзеровской Германии объясняется отнюдь не экономической неустроенностью или слабостью, не особенностями администрирования – отсталость Германии была идеологической[565]. По всей видимости, именно она по преимуществу создала самые важные предпосылки для немецкого «особого пути».

Каждый из рассматриваемых в главе факторов прямо не может рассматриваться как непосредственно обусловивший идеологическую отсталость, но все они вкупе как раз привели к такому результату. Наиболее существенными факторами немецкой идеологической традиции, обусловившими упомянутую отсталость Германии, были политическая романтика, особенности немецкого антисемитизма в контексте европейского антисемитизма, особенности немецкого социал-дарвинизма, также в контексте европейской традиции и, наконец, «идеология особого пути», непосредственно сложившаяся в ходе Первой мировой войны и усилившаяся вследствие «карфагенского» Версальского мира. В такой последовательности эти факторы и рассматриваются в главе.

Автор намеренно не брался в данной главе за анализ идеологических имперских установок и их обоснование в Германии (труды Генриха Трейчке, Фридриха Наумана), ибо немецкий империализм начала века был «близнецом» английского, французского или русского – различались лишь реалии и установки. Никакими явными отклонениями в развитии империализма Германия не отличалась. Наступление его началось синхронно в Европе в последней четверти XIX в. (когда настал «век империализма»), национализм стал перерастать в радикальный империализм, процесс этот усилился в начале ХХ в. с обострением социальных конфликтов в новую индустриальную пору. Экономический бум обусловил поиски новых рынков сбыта, в Европе установился климат зависти, ревности, соперничества[566].

В целом немецкая «идеология» выделяется из европейской традиции высокими интеллектуальными свойствами, что обусловлено значительными достижениями немецкой философии, истории, социологии, в целом духовной сферы. Американский ученый Фриц Рингер справедливо оспаривал две распространенные точки зрения: националистическая, а затем и нацистская идеология и пропаганда были продолжением работ немецких ученых-обществоведов и противоположный подход, что они были оплотом Сопротивления. Ни то ни другое, указывал Рингер, не правильно[567]. Действенность идеологических доктрин достигалась не только высокими интеллектуальными качествами этих разработок, но и «попаданием» в ритм духовной эволюции немецкого общества, его заинтересованностью в тех или иных установках. Это «попадание», правда, усугублялось тем, что немцы по своей природе склонны к резонерству, не случайно в Германии люди интеллектуального труда всегда пользовались значительным общественным влиянием. Отсюда отнюдь не последняя роль, которую играли интеллектуальные теоретические построения в возникновении и формировании национальных мифов. В этом процессе важно не следование, а сцепление. Для истории недостаточно, чтобы факты располагались в хронологическом порядке; необходимо влияние одних фактов на другие. А это влияние пролегает через сознание действующих лиц, воспринимающих ситуацию и адаптирующихся к ней в зависимости от своих целей, культуры и представлений. Это означает, что любая история предполагает значения, намерения, волю, опасения, воображение и верования[568]. Это в истории и подразумевается под идеологией в самом широком смысле слова.

В свое время Генрих Гейне предупреждал французов, что нельзя недооценивать силу идей – философские концепции, взращенные в тиши кабинетов, могут рушить цивилизации. Он говорил, что кантовская «Критика чистого разума» стала мечом, который обезглавил германский деизм[569], а работы Руссо – кровавым оружием, которое попало в руки Робеспьера и разрушило старый режим во Франции. Гейне предсказывал и то, что немецкие последователи обратят романтическую веру Фихте и Шеллинга против либеральной западной культуры[570]. Только вульгарный исторический материализм отвергает силу идей и объясняет ее замаскированными материальными интересами. Возможно, без помощи социальных сил политические идеи и остаются мертворожденными, но очевидно, что эти силы слепы и неуправляемы, пока не облекаются в идеи.

3.1. Немецкая политическая романтика

Европейский и немецкий романтизм

Основой романтического национализма было убеждение, что культура, жизненный стиль суть важные социальные институты, которые носят прежде всего национальный характер, отражают дух народа. В свою очередь, ключом к пониманию духа народа является язык. Таким образом, Якоб Гримм[574] со своим словарем не просто собрал немецкую лексику, но и выразил ее дух. Отсюда следует, что язык нужно сохранять, очищать и заботиться о нем. Наряду с интересом к языку, проявляется интерес к истории. Прежде всего это проявляется в виде интереса к истокам национальной истории – истории средневековья. Считалось, что именно в эту эпоху истоки национальной культуры не были замутнены, находились в первозданном состоянии. Затем интерес историков направляется на историю простого народа, его обычаи, образ жизни оказываются в центре внимания. Основатель исторической школы права Фридрих Савиньи указывал, что право имеет истоки в духе народа. На этом основании немецкие националисты отвергали римское право, как не имеющее корней в Германии. Литература и искусство также рассматривались как производные от национального духа. Обращение музыкантов-романтиков к национальным элементам – известно. Даже церковь, вроде бы универсалистская и интернационалистская, стала рассматриваться как национальное учреждение, культивирующее дух нации. «Национальные черты» стали приписывать даже природе: «типично» немецкий лес или «типично» немецкий рейнский ландшафт. Национальное наследие стало главным содержанием воспитания, школа была по-настоящему национализирована.

Что же конкретно стояло за этим романтическим флером? Немецкий историк Томас Ниппердей выделял следующие основные элементы национального романтического восприятия культуры.

1. Культурное самосознание против универсализма Просвещения. Плюрализм национальной индивидуальности противостоял эгалитаризму универсализма. Это ясно выразил шотландский писатель-романтик Вальтер Скотт: «The degree of national diversity between different countries is but an instance of that general variety which nature seems to have adopted as a principle to all her works as anxious to avoid as modern statesmen to enforce anything like an approach to absolute uniformity»[575].

2. Культура – это система сочетания различных сфер, включая и социальную, юридическую сферы. Культура в этом смысле тесно связана с индивидуальными особенностями людей. Романтики против того, чтобы рассматривать культуру как простую сумму индивидов, а как органическую целостность. Это представление романтиков замешано на большой доле мистики и телеологии. В результате в конце XIX в. уже говорили о «духе» испанского, французского, английского, немецкого народов.

3. Упорно утверждалась историческая обусловленность нации, делался акцент не на возможности изменения и трансформации, а на том, что они уже окончательно (якобы) оформились. Это было направлено против рационализма ХVIII в., против гордыни человека, против идеологии прогресса.

4. Коллективная индивидуальность нации – это не постоянная величина, она развивается, изменяется. Но, как утверждали романтики, она изменяется вследствие очень сложных процессов – политических, социальных, культурных, природных. Эти процессы были результатом неосознанных действий – эта «неосознанность» и есть открытие романтиков. Романтики говорили о «душе народа», которая отражалась в песнях, сказках, пословицах.

5. У романтических националистов нация или народ имели прерогативы перед индивидуальным. Целое – больше, чем часть – именно нация формирует отдельных людей, именно в нации выражается сущность человека.

6. Культура является зависимой от определенной этнической группы. Нация конституируется как единство культуры и истории. Именно культурно-историческое происхождение, а не будущее является самым важным, не цели (как в США) сформировали отдельные нации.

7. Толкование нации у романтиков получает религиозный оттенок: преклонение перед бесконечностью, благом, национальной солидарностью, любовью к отечеству, которые рассматривались как высшая форма любви к ближнему. Лучше всего это чувство выразил Эрнст Мориц Арндт в 1813 г.: «In meiner Erhebung bin ich auf einen Schlag von meinen Sünden befreit, ich bin nicht länger ein einzelner leidender Mensch, ich bin eins mit dem Volk und Gott. In solchen Augenblicken verschwinden die Zweifel über mein Leben und mein Werk»[576].

Определенно, в Германии на национализм сильно повлияли немецкая классика, прусские реформы, немецкий идеализм, но романтический компонент имел решающее значение. Отцом немецкой (да и не только) романтики является Иоганн Гердер (1744–1803), сформировавший из доромантического антирационализма понятие об уникальности народа с его языком и культурой. Две доктрины, обоснованные Гердером, особенно важны для становления романтического национализма. Во-первых, новая философия языка, воспринятая и развитая далее Вильгельмом Гумбольдтом, Гегелем и Якобом Гриммом. Язык при этом понимался не как следствие деятельности человека, а как определяющая эту деятельность система. Во-вторых, очень важным было обращение Гердера к культуре народа, а не к культуре элиты, образованной части общества.

Затем Гегель своей философией культуры систематизировал и интеллектуализировал толкование единства культуры в классическо-эстетическом и романтическо-историческом планах. Все гуманитарные науки в XIX в. были подвержены влиянию этих подходов последовательно классического-идеалистического-романтического. Из этого и выросло ключевое понятие романтического национализма: национальный характер, национальная душа народа[577].

В эпоху буржуазных революций лозунг свободы и равенства людей был дополнен требованием свободы и равенства наций. Немцы в 1838 г. поставили памятник Арминию, который был символом «антиримского аффекта» немцев, следовательно, символом их самоопределения и самоопределения вообще всех народов. Но это положение сохранялось недолго – Гегель развивал теорию, в соответствии с которой право на идентичность имели только большие и прогрессивные «исторические» народы. После 1870 г. Арминий стал символом немецкого империализма и его особого положения – даже Маркс в духе Гегеля требовал, чтобы «отсталые» славянские народы Австрии – кроме поляков – были включены в немецкую нацию и ассимилированы[578].

Прежде всего романтические националисты концентрировались на превознесении великой миссии своих народов и их ведущей роли в развитии человечества. Последовательно в этой роли побывали немцы, французы, итальянцы, чехи, поляки. В XIX в. романический национализм «сплавился» с тремя большими политическими тенденциями – демократией, консерватизмом, либерализмом. Провозглашенная Хансом Коном дихотомия прогрессивно-демократического национализма на Западе и иллиберально-авторитарного национализма на Востоке, ложна. Иллиберальность – не такое редкое явление на Западе и не менее частое, как и на Востоке[579]. Романтический национализм долго определял политическую действительность и во многом до сих пор ее определяет.

Оперируя категориями духовной истории, трудно удовлетворительно объяснить возникновение романтики – политические и социальные причины также имеют большое значение. Два обстоятельства следует отметить особо.

В первую очередь – романтический национализм был реакцией на французское господство в Европе, на французское Просвещение, на миссионерские тенденции якобинцев и империализм Наполеона, на угрозу унификации Европы. Германия не случайно стала оплотом антинаполеонизма. Типичный пример – Йозеф Гёррес[580]. Сначала он был рейнским якобинцем, космополитическая франкофилия которого со временем под влиянием французского экспансионизма превратилась в свою противоположность. Со временем Гёррес стал национальным романтиком, начал проповедовать необходимость объединения Германии, общенациональной немецкой конституции. Гёррес считал необходимым для утверждения немецкого национального самосознания почитание Кельнского собора как символа этого самосознания[581]. Наполеон в итоге рассматривал Гёрреса как одного из самых своих опасных политических антагонистов.

Второе реальное политическое объяснение романтического национализма заключается в естественном национализме политически несамостоятельных, угнетенных народов Европы – ирландцев, норвежцев, фламандцев, славянских народов или разделенных народов (как немцев и итальянцев). У безгосударственных наций на первом плане был культурный национализм, который опережал политический национализм. Романтический национализм определенно более соответствовал безгосударственным народам.

[558] Schonauer F. Stefan George und sein Kreis // Deutsche Rundschau. 1960. № 7. S. 620.

[559] Funk P. Stefan George in der deutschen Geistesgeschichte // Historische Jahrbuch. 1935. Bd 55. H. 1. S. 90.

[560] См.: Neurohr J. Der Mythos vom Dritten Reich. S. 53.

[561] Norton R. Secret Germany: Stefan George and His Circle. New York, 2002. Р. 742.

[562] См.: Grebing H. Der Nationalsozialismus. München, 1964. S. 24.

[563] Цит. по: Norton R. Secret Germany. Р. 729.

[565] Фест Й. Адольф Гитлер. Пермь, 1993. Т. I. С. 161.

[566] Эти процессы великолепно живописал Эрик Хобсбаум в своей блестящей монографии «Век империи 1875–1914». Ростов-на-Дону, 1999, passim.

[567] Рингер Ф. Закат немецких мандаринов // Новое литературное обозрение. 2002. № 1. С. 105.

[568] Про А. Двенадцать уроков по истории. М., 2000. С. 158.

[569] Деизм – это доктрина, которая признает бога как мировой разум, сконструировавший «машину» природы и давший ей законы, но отвергает дальнейшее вмешательство бога и не допускает иных путей к познанию бога, кроме разума. Деизм был распространен среди мыслителей Просвещения в XVII–XVIII вв.

[570] Берлин Исайя. Философия свободы. Европа. М., 2001. С. 123.

[574] Грим Якоб (1785–1863), немецкий филолог, основоположник германистики как науки о языке и литературе и так называемой мифологической школы в фольклористике (книга «Немецкая мифология», 1835). Брат Вильгельма Гримма. Принадлежал к кружку гейдельбергских романтиков. Издал: «Детские и семейные сказки» (1812–1814), «Немецкие предания» (1816–1818) (совместно со своим братом Вильгельмом).

[575] «Степень национального своеобразия разных стран является лишь частью того всеобщего разнообразия, которым природа наделяет как основой существования все свои творения настолько старательно, насколько современные государственные мужи усиленно стремятся приблизить совершенное единообразие».

[576] «Благодаря моему участию в деле национального возрождения одним махом я освободился от моих прегрешений, из одинокого страждущего человека я превратился в единое целое с моим народом и с Богом. В этот священный момент у меня исчезли последние сомнения по поводу смысла жизни и ее цели». См.: Nipperdey T. Nachdenken über die deutsche Geschichte. München, 1986. S. 111–115.

[577] Nipperdey T. Nachdenken über die deutsche Geschichte. S. 117.

[578] Ibid. S. 121.

[579] Nipperdey T. Nachdenken über die deutsche Geschichte. S. 123.

[580] Johann Joseph von Görres (1776–1848) – немецкий писатель, философ и публицист. В 1806–1808 гг. был близок гейдельбергскому кружку романтиков. Глашатай освободительной войны против Наполеона, в 1814–1816 гг. издавал газету Rheinischer Merkur, запрещенную прусским правительством. С 1827 г. – профессор в Мюнхене, лидер католического кружка (Деллингер, Мелер). Основные сочинения: «Немецкие народные книги» (1807), «Мифология азиатского мира» (т. 1–2, 1810), «Христианская мистика» (т. 1–4, 1836–1842).

[581] Nipperdey T. Nachdenken über die deutsche Geschichte. S. 117.