Цыганка вновь поправила свои косы. Чуть склонив голову, как-то по-новому взглянула на молодого человека и сказала:
– Не пугал бы ты меня, мальчик. А то ведь наговорю, не унесёшь. Я ведь много чего знаю.
– Так ведь, это от тебя мне и нужно. Я чего добиваюсь – правды!
– Вы же ни во что не верите. Зачем же я вам понадобилась. Или у нас как в средние века, охота на ведьм началась.
– Вон оно как! Так ты с историей знакома?
– Думаешь, ты один книги читаешь?
– Ух ты, грамотная, значит?
– Грамотная, золотой мой, грамотная. Только никак в толк не возьму, что ты ко мне пристал?
– А если грамотная – смотри.
Он положил перед ней густо исписанный лист. Цыганка стремительно пробежала по нему глазами и сказала:
– Здесь написано, будто мы людей на вокзале обираем. Это не про нас. Я никого не обманываю. Если просят, гадаю. Если благодарят, от подарков не отказываюсь, но не вымогаю. Я, золотой мой, уже в годах.
– Ну, это ты другим расскажешь. А я имею полное право задержать тебя, золотая моя, до полного выяснения обстоятельств. Не хотела по-хорошему, придётся по закону. Паспорта, говоришь, у тебя отроду не было.
– Не было, соколик.
– Так и запишем: документов не имеется.
Ручка заскрипела по листу бумаги.
– Ну, а имя, надеюсь, у тебя есть?
Цыганка укуталась в шаль, словно её обдало сквозняком, и беспечно произнесла:
– Имя? Хочешь, Эсмеральдой зови, не нравится, так Радой величай, я не обижусь.
– Ты, значит, поиграть со мной вздумала? Да я тебя! – с этими словами он перегнулся через стол и крепко ухватил допрашиваемую за косу.
Цыганка только на мгновение сморщилась от боли, и тут же расхохоталась ему в лицо – громко, раскатисто. От неожиданности молодой человек отпрянул прочь и, снова упав на свой стул, проговорил сквозь зубы:
– Ну и сука же ты!
– А ты что, милок, хотел? Богу в карман залезть? Всё подсчитать, да подглядеть и на весь мир ославить? Так? Ну уж нет, тут как-нибудь без меня обойдётесь. Не умею я ничего. Всю-то жизнь на доверчивости людской наживалась…
– Это понятно. Все вы на чужом горбу катаетесь. Была бы моя воля, собрал бы я вас в одну кучу… – сказал он, сверля собеседницу глазами.
– А ты? Ты ни на ком не наживаешься? Болью людской живёшь, и за людской страх тебе денежки платят. Вот в прошлом месяце, когда чужие вещицы ворошил, не преминул себе цепочку серебряную в сапог положить, – улыбаясь, сказала цыганка.
– Это ты что же такое на меня наговариваешь, гадина? Когда это я чужое ворошил? – капитан побагровел от злости.
– Вроде, у вас это засадой зовётся, когда в чужой дом вламываются, чтобы хозяина дождаться. Что? Не было? Видишь, милок, опять я ошиблась. Нету во мне ничего для твоих учёных людей, – она снова раскатисто захохотала, и, подмигнув, добавила: – А на цепочке, вроде как крестик был – тоже серебряный, только червлёный.
– Всё, тётка! Утомила ты меня. Рыжий, иди-ка сюда.
В дверях возник конопатый детина.
– Вот что, Рыжий, я сейчас выйду, похлопочу о машине, а ты погляди-ка за дамочкой, чтобы она ничего здесь не увела. Тётка, – обратился он к цыганке. – Не вздумай с ним шутить. Он и шею свернуть может, и стреляет без промаха.
– Прямо так хорошо стреляет? – удивилась она. – А в туза, к примеру, с шагов пяти попадёшь?