Дети Ирены: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ирена старалась приходить сюда каждый день, во всяком случае Ежи так это запомнил. Они с Юреком в любом случае появлялись в квартире Марии почти ежедневно — к этому моменту Анна с Юреком уже вовсю целовались на старом диване, — и всегда, приходя сюда, Ежи видел рядом с Адамом Ирену. Его воспоминания служат нам своего рода окном в личную жизнь Ирены и ее роман с Адамом, который в ту зиму еще более расцвел. Невзирая на все опасности работы Ирены, шаткое положение Адама и чувство, что они словно выкрадывают для себя пару часов среди окружающего хаоса, ужаса и неизвестности, им наконец удалось просто наслаждаться обществом друг друга вдали от семьи. Парадоксально, но той зимой их любовь смогла раскрыться отчасти именно потому, что им обоим приходилось скрываться.

Оглядываясь назад, на те дни, проведенные в квартире Марии Кукульской, Ежи вспоминает восхищение, с каким Адам смотрел на Ирену, как он не мог оторвать от нее глаз, что бы она ни делала. У Адама была своя маленькая комната, где они могли уединиться, и разговаривали они в эти драгоценные часы не только о работе и «Жеготе». Прислушавшись, за дверью можно было разобрать сдержанный шепот и иногда тихий смех. Но также Ежи видел, насколько нервной и напряженной становилась Ирена. Отчасти причиной этого был Адам. Он был энергичным человеком, не мог сидеть без дела и, в отличие от Романа Базечесы, никогда не сомневался, что переживет оккупацию[268]. Он скучал, а иногда становился откровенно дерзким и безрассудным. Но характерная внешность не позволяла ему даже близко подходить к окну. Любого случайно брошенного с улицы взгляда хватило бы, чтобы отдать их всех в руки шантажистов или гестапо. Максимум свободы — то есть возможности на секунду вырваться из клетки — состоял в том, чтобы просто приблизиться к занавешенному окну, и Адаму было трудно противиться искушению вырваться хоть ненадолго. Когда он заговаривал об этом, у Ирены начиналась паника. Добрую половину времени за закрытыми дверями Ирена проводила, убеждая Адама ни в коем случае не покидать дом. Возможность просто прогуляться по улице и подышать свежим воздухом была для него так же недостижима и так же желанна, как небесные чертоги для закоренелого грешника. Пустой открытый парк в Варшавском зоопарке, казалось, мог бы даже и подойти для такой скрытной прогулки. Адам обещал, что будет максимально осторожен, но Ирена ему не верила. Каждый раз, расставаясь, она волновалась еще сильнее. У Ирены стали проявляться симптомы повышенного давления.

Мария, Анна и два мальчика теперь относились к ней трепетно, как к ребенку, со всем возможным вниманием и уважением. Даже молодые люди, понятия не имевшие о «Жеготе», понимали, что она занимается чем-то очень важным и очень опасным. Между собой Анна с мальчиками иногда гадали, что это может быть, и девушка намекала, что это связано с еврейскими детьми. Иногда сюда приводили маленьких мальчиков для изменения внешности, и Мария с Иреной и детьми запирались вместе в тесной ванной комнате, пока запах краски для волос наполнял воздух. «Осветление» темноволосых детей в пояснениях не нуждалось.

Ежи тоже все это видел, и в течение нескольких недель он решался. Естественно, он понимал, для чего все это нужно; и если так, то не мог лгать Адаму и Ирене. Может быть, они не догадывались, что он тоже был евреем? Ежи и Адам стали друзьями, и Адам всегда сочувственно слушал рассказы Ежи о его подростковых страхах и проблемах в общении с девочками. Наконец Ежи решился признаться старшему товарищу: Адам, я ведь на самом деле еврей, — сказал он. Адам кивнул, показывая, что понимает, о чем речь. Затем Ежи добавил: Я знаю, что и ты тоже. Адам нахмурился и, показывая на свое лицо и темные волосы, решительно закачал головой. Нет, — сказал он мальчику, — я не еврей. Просто у меня мать из Венгрии. Ежи догадывался, что, скорее всего, это неправда, но ничего не сказал.

Мальчики и сами нуждались в убежище, и Адам с Иреной позаботились об этом. Ирена отправила их в безопасный дом в Отвоцке. Но Адаму были нужны помощники, и они теперь работали на него. Адам с Иреной вместе действовали в составе «Жеготы», но он всегда должен был оставаться в тени, за кулисами. Адам не мог покидать дом. Его работа сейчас состояла в том, чтобы распределять большие деньги, которые Ирена каждый месяц получала от Юлиана Гробельного, и в своем импровизированном рабочем кабинете в спальне Адам приводил все дела в образцовый порядок. В отправленных со связными шифрованных сообщениях он назначал стипендии для подростков, которых Ирена помещала в тайные, созданные Сопротивлением школы, чтобы они могли продолжить свое польское обучение. Адам сопоставлял фальшивые документы и украденные свидетельства о рождении с внешностью детей. Адаму нужны были «гонцы» с «хорошей» внешностью и светлой кожей. Поэтому появление Юрека и Ежи оказалось весьма кстати; теперь они разносили для Адама сообщения по всему городу, а иногда доставляли опасные посылки с документами.

Опасность окружала их постоянно. Ирена никогда не забывала о том, что все они живут на грани катастрофы. Но в доме Марии Кукульской правила любовь, а иногда и веселое бесшабашное настроение. В тяжелое военное время нужно было успевать наслаждаться маленькими радостями. 31 декабря 1942 года улицы на «арийской» стороне Варшавы были наполнены людьми, празднующими Новый год — в Польше это День святого Сильвестра — с музыкой и дружным смехом. Подростки, наряженные в костюмы, по очереди разыгрывали новогодние сценки и с громкими криками забрасывали друг друга снежками. В гетто в это время было темно и тихо. 31 декабря был последним днем, когда евреям позволялось оставаться свободными на немецкой территории; согласно берлинскому приказу, депортации официально были прекращены и любые праздники в закрытом квартале запрещены.

Адам с Иреной, разумеется, не могли выйти на улицу и присоединиться к толпам празднующих, но в квартире Марии Кукульской шестеро друзей устроили собственную вечеринку. На столе было традиционное для польского Нового года теплое печенье в форме причудливых животных и сладкие пончики с начинкой, так называемые paczki, которые Мария принесла из ближайшей пекарни, где на окнах стояли рулеты и горящие свечи. По очереди все пробовали гадать, Ирена с Адамом смеялись, склоняясь друг к другу на манер старых любовников. Юрек целовал Анну, когда думал, что никто их не видит, а Ежи довольно развалился на диване.

За несколько минут до полуночи все собрались уже как настоящая семья, для общего снимка, встав рядом друг с другом вокруг маленького дивана в зале Марии. Достать шампанское в 1942 году было невозможно, но оно им было и не нужно. Достаточно было быть вместе. Когда по всей Варшаве раздался звон церковных колоколов, возвещая наступление нового года, Адам повернулся поцеловать Ирену и произнести слова традиционного новогоднего тоста: «Do siego roku! Всего хорошего в Новом году!» Ирена наклонилась к нему и положила голову на плечо, прежде чем ответить. Может быть, она на мгновение позволила себе задуматься о том, что будет дальше. Обычная человеческая слабость и тревога, бросающие тень на этот краткий миг беззаботного счастья. Никто не верил, что война завтра закончится. По контактам в подполье Ирена знала, что грядет что-то страшное. Поэтому надо было находить силу в настоящем и радость в моменте. Только так Ирена — самая сильная из них — могла продолжать бороться. Повернувшись к Адаму, она прошептала: «Do siego roku». Ирена обязана была верить в другое будущее. Для них обоих.

Глава двенадцатая

Шаги к пропасти

Стук в дверь в три часа ночи не мог означать ничего хорошего, поэтому тихие удары, разбудившие Ирену весенней ночью 1943 года, заставили ее сердце биться чаще[269].

В любой момент за ними могло прийти гестапо. Беспокойство немцев растущим Сопротивлением росло, и попытки розыска инакомыслящих становились все более настойчивыми и жестокими. Но в любом случае гестаповцы не стали бы стучать так осторожно. Нужно было помнить об этом. Они всегда приносили с собой громогласные приказы, топот тяжелых сапог, треск ломаемых дверей — все, чтобы максимально напугать. У стука в дверь во время войны был свой этикет, и сейчас Ирена слышала неохотный, вкрадчивый, предрассветный стук связного.

Он мог значить только одно: сегодня ночью во время спасательной операции что-то случилось. Запахнув халат поплотнее, она немного подумала. Ирена не стала зажигать свет, потому что силуэт в окне мог ее выдать. Она и в темноте хорошо знала, где лежат списки новых детей и бухгалтерские записи. На кухонном столе под окном, как обычно. Одним быстрым движением Ирена неслышно смахнула их вниз, наблюдая, как листы, кружась в воздухе, оседают под окном среди мусорных баков и сваленных в кучи отходов. Здесь никто не обратит внимания на бумажные обрывки с еле видными карандашными пометками. «Ради безопасности я была единственным человеком, который знал всю картину полностью, — позднее говорила Ирена, добавляя: — И много раз [тренировалась] быстро прятать листки на случай неожиданных гостей»[270].

Быстро оглядевшись, Ирена убедилась, что все на месте. Из дальней спальни доносилось тихое посапывание матери, и она была рада, что стук ее не разбудил. Ирена старалась, чтобы мать ничего не знала о ее опасной деятельности. Когда начнется самое страшное, это будет лучшим способом ее защитить.

Ирена сдвинула задвижку и приоткрыла дверь так тихо, как только позволяли скрипучее дерево и расшатанные петли. Сердце ее в ужасе застыло. Она подумала, что на мгновение в коридоре промелькнул отблеск света из-за быстро закрывшейся двери соседской квартиры. Неужели жившая там пожилая женщина тоже слышала стук? На пороге дома Ирены стояла совсем юная девушка с четырьмя детьми. Все они были измазаны в грязи.

Девушка лет семнадцати, с темными глазами и прядями курчавых темных волос, нахально лезущих из-под кепки, была проводником. Ее настоящего имени Ирена не знала; у всех еврейских связных в ее сети были конспиративные имена. Как и у Ирены, хотя настоящая личность «Иоланты» для Сопротивления давно уже не была секретом. Но под пыткой человек мог рассказать только то, что знал, и поэтому безопаснее было не задавать лишних вопросов, и Ирена никогда не спрашивала своих девочек, откуда они.

Иоланта, — прошептала девушка. Ирена открыла дверь пошире, впустив промокшую группку в полутемную кухню. Я не знала, куда еще пойти. Ирена успокаивающе кивнула. Она все поняла без слов: сегодня ночью они проводили операцию, помогая вывести группу еврейских детей через тайные проходы в канализации. Проводник должен был передать спасенных одному из кураторов, а после этого сеть Ирены помогла бы детям исчезнуть в разных семьях или в одном из монастырей, где монахини прятали уже сотни еврейских детей. Ирена потом добавила бы имена новых детей в свои списки. Она бы убедилась, что каждый месяц тем, кто заботится о них, поступают нужные средства. Она бы записывала все суммы и адреса на своей папиросной бумаге.

Сегодня во время Aktion они потеряли след некоторых детей. Немцы организовали патрулирование и арестовали действовавшего в канализации проводника и других связных. Их, разумеется, будут жестоко допрашивать. Больше всего Ирену беспокоило именно это. Убежища были провалены. Почти наверняка будут казни. Нельзя было догадаться, о чем именно люди расскажут под пытками, и винить их за то было нельзя. Вся Варшава знала о творящихся в гестапо ужасах.

Когда Ирена смотрела, как дети стоят на лестничной площадке, мокрые, в грязи, сердце ее сжалось. Кто-то перед этим аккуратно одел их в самое лучшее. Это был последний жест родительской любви. Детали вроде этих всегда задевали за живое Ирену. Одному ребенку на вид было лет шесть-семь. Он был светловолосым и, скорее всего, мог бы сойти за поляка, но всех их выдавали глаза: печальные, испуганные глаза детей гетто.

Мозг быстро принялся за работу. В умении решать проблемы была ее сила, и только делая что-то, она могла не сойти с ума. У нее были другие убежища. Если потребуется, она отдаст детей на какое-то время Яге. Но сначала всю компанию нужно было вымыть, постирать и высушить их одежду, а затем украдкой вывести через черный ход, пока коридоры не наполнились любопытными соседями. Была еще одна проблема. Утром в семь часов к ним должна была заглянуть одна из подруг ее матери. Ирена ей доверяла — нацисты убили ее мужа, и ни малейшей симпатии к ним она не испытывала. Но этого было недостаточно для того, чтобы доверять подобные тайны. Риск был огромен, а Ирена не могла играть жизнями детей.

В лучшем случае у них есть всего несколько часов до рассвета. Если соседка, дорожку света из квартиры которой видела Ирена, их выдаст, то еще меньше. Она понятия не имела, как та относится к евреям, но выяснять это таким способом не хотелось. За ними по пятам уже могло идти гестапо, и если ее застанут за помощью еврейским детям, то всех казнят. Но выбора не было. Детей, как и связного, нельзя было отпускать, не отмыв от грязи, происхождение которой было ясно каждому. И в любом случае никому нельзя было выходить до окончания комендантского часа.

Ирена принялась греть воду. Тиф унес ее отца почти тридцать лет назад, когда он так же, как она сейчас, помогал еврейским детям. И сейчас Ирена видела, как болезнь опустошает гетто еще до его ликвидации. Если она обо всем как следует не позаботится, последствия перехода, совершенного детьми через канализацию, могут оказаться для них смертельными. Важнее всего были горячая вода и много мыла. Когда девушка и дети начали раздеваться, Ирена, порывшись, достала из шкафа старые полотенца, прополоскала одежду в раковине с маленьким кусочком драгоценного мыла, а затем тщательно вымыла руки и вычистила грязь из-под ногтей.

Дети сбились в кучку, и вскоре выжатые штаны и сорочки уже сушились на батарее. Утром они будут все еще влажными, но с этим ничего не поделаешь. Дети бесшумно поспешили в ванную. Ирена шепотом советовала им ступать как можно тише. Соседи снизу были друзьями, но у других звук шагов в такое время мог вызвать подозрения. А подозрения были смертельно опасны.

Сердце Ирены дрогнуло, когда она увидела в дверях свою мать, едва стоящую на ногах из-за болезни. Янина молча смотрела на всю эту не требующую объяснений сцену: четыре раздетых ребенка и темноволосая девушка. Но Ирена рада была видеть в глазах своей матери понимание и беспокойство. Дети робко залезли в ванную и с первыми тремя все прошло быстро. Грея воду для четвертого, Ирена потянулась за новым куском мыла и только тогда поняла, что оно кончилось.

В военное время мыло было ценным товаром. Тогда его изготавливали из жира животных и пепла и во времена изобилия недостатка в нем не было. Но зимой 1942/43 года самые отчаявшиеся из голодающих жителей Варшавы варили даже старую кожаную обувь, чтобы получить хоть какой-то «бульон», не говоря уже о сале и свиных шкварках, считавшихся настоящим деликатесом. Лучше уж быть грязным, чем голодным, рассуждали они. Ирене с матерью повезло, и им удавалось доставать немного щелочного мыла для стирки.

Мыло? — Янина покачала головой. Ничего не осталось, кроме тонкого, размокшего кусочка на кухне, слишком малого, чтобы вымыть последнего ребенка. Отсутствие мыла было такой, казалось бы, мелочью, но при этом могло им дорого обойтись.

Ирена какое-то время размышляла, как справиться с проблемой. Она ничего не могла придумать. Что еще она могла сделать? Не было других вариантов, кроме одного. Поэтому тихонько проскользнув через дверь, Ирена вышла в коридор. Она спросит у соседки. Затаив дыхание, Ирена негромко постучала.

Она знала, что это был акт слепой, ни на чем не основанной веры. Ей нужно было положиться на другого человека, не зная, предаст он или нет. Дверь осторожно приоткрылась, и Ирена увидела раскрытые от страха глаза. Она поняла, что соседка не меньше нее опасалась, что стук мог означать приход гестапо. Ирена быстро попыталась успокоить ее: У вас нет мыла? Мне не спится, и я затеяла стирку. На часах было четыре утра, но пожилая женщина тоже не спала.

Соседка, не говоря ни слова, отвернулась и прошла в квартиру, но дверь не закрыла. Ирена осталась ждать ее на пороге, гадая, что бы это значило. Было ли это согласием помочь или признаком предательства? Сообщит ли она сейчас о ней в гестапо? Или же это приглашение? Резкий свет в коридоре выдавал все царапины на выщербленном дереве лестничной клетки и места на лестнице, где за много лет стерлись ступени. Ирена уже собиралась уходить, как вновь услышала тихие шаги, и морщинистая рука протянула ей влажный сверток. Дотронувшись до ее руки, которая была теплой и мягкой, Ирена взяла его. Спасибо вам, — прошептала она. И услышала в ответ такое же тихое: Пожалуйста, пани Сендлер.

Едва солнце осветило тем холодным утром улицы Варшавы, соседи сверху могли заметить девушку, выходящую из дома и ведущую за руку четырех хорошо одетых детей. Если пан Пшездецкий в своем садике видел их, он мог помахать им, решив, что это были местные дети, направляющиеся в детский сад Баси Дитрих. Налетел ветерок, и дети пошли быстрее. Девушка в кепке не позволяла им разбегаться. Через несколько мгновений вся группа повернула за угол и исчезла из виду.

Соседи Ирены в тот день могли слышать странный утренний разговор. Возможно, они помнили шаги в квартире наверху, звук открываемой и закрываемой двери, скрип лестницы, шум бегущей из крана воды. Кто-то из них проснулся на рассвете и слышал все это. Сейчас же кто-то разговаривал с Яниной голосом, эхом отдававшимся на лестничной клетке. Это была пожилая женщина сверху, и она говорила сочувствующим тоном: «Мне так жаль вас, ведь ваша дочь сейчас в дурном состоянии». В ответ слушающий мог разобрать лишь тихое бормотание. «Понятно, почему она не спит ночами», — уже громче говорила пожилая пани[271]. Конечно [у вашей дочери] муж в лагере, и поэтому она плачет по ночам при одной мысли о нем. Но, извините, этот ее подъем в три часа ночи и стирка! И надо было еще всех соседей перебудить, чтобы попросить мыла! Это же сумасшествие какое-то!»

[268] Otwoccy Sprawiedliwi», Gazeta Otwocka, July 2012, www.otwock.pl/gazeta/2012/sprawiedliwi.pdf.

[269] Свидетельства об этом эпизоде сильно разнятся. Сама Ирена Сендлер в одном из интервью 1960-х годов предполагает, что на самом деле все происходило в доме одной из ее ближайших сотрудниц. Она скромно преиуменьшает свою роль в этом событии, и судя по всему, просто защищала своих соседей в период, когда сама находилась под надзором гестапо. См. Irena Sendler, «O Pomocy Żydom».

[270] Ibid.

[271] Ibid.