Дети Ирены: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Однако никто не видел легкого безмолвного кивка и понимающей улыбки на лицах обеих женщин, перед тем как дверь, щелкнув замком, вновь закрылась. Соседка прекрасно поняла, что случилось на самом деле.

Имена этих детей Ирена не записала, но они в любом случае были частью того потока, что входил и выходил как из ее квартиры, так и из квартир ее коллег. Среди них были, к примеру, брат и сестра, спасенные из гетто, которым дали новые польские документы на имя Богдена и Ирены Войдовских. Одним из них могла оказаться маленькая девочка, которую теперь, согласно новым бумагам, звали Галиной Злотницкой. Она тоже была спасена сетью Ирены и в конце концов нашла приют в убежище Яги, где жила вместе с дочерью Яги, Ханной. «Яга заботилась обо мне как о собственной дочери», — вспоминала Галина десятилетия спустя[272]. Яга была книжным червем и передала Галине свою страсть к чтению. Возможно, она понимала, что побег в безопасный выдуманный мир книжных фантазий был именно тем, в чем нуждался запуганный ребенок.

Те четверо детей были одними из сотен, прошедших через руки Ирены. Отовсюду постоянно приходили необычные сообщения, и Ирене нужно было действовать без промедления. Однажды подобное поступило от Яги или Алы. Отчаявшаяся еврейская мать, обернув ребенка подушками, перебросила его через стену, полагаясь на милосердие случайных прохожих; ребенку уже искали подходящий дом. А теперь новость пришла с самого верха, от Юлиана Гробельного. Ирене нужно было отправляться в леса, окружающие Отвоцк, там женщина вместе с маленькой дочерью пряталась в мусорном баке[273]. Ребенок умирал. Ирена ведь сможет привести надежного врача? Ребенок пережил ликвидацию, но семью убили на его глазах. Ирена ведь отправится в деревню, чтобы вытащить девочку?

Через сеть Ирены проходили тысячи детей, и она с друзьями запоминала многих по случайным, но задевающим за живое деталям: ребенок в мусорном баке, девочка с красным бантом, мальчик в зеленом пиджаке. Часто это были дети друзей. Многие из тех, кого спасла Ирена, были связаны с кем-то в ее группе: это были дети тех, с кем дружили ее друзья, дети их соседей, дети знакомых семей. Это была удивительная сеть, построенная на безграничном доверии незнакомых людей друг другу.

Зима 1942/43 года предвещала начало безумного и воодушевляющего времени. Многие в гетто в конце осени были настроены на вооруженное сопротивление[274]. Девочки-подростки проносили в гетто динамит и оружие, а в потайных комнатах изготавливали «коктейли Молотова». На крышах бойцы оборудовали укрепленные оборонительные позиции. Зима, как и всегда в Варшаве, была суровой, и в течение всей осени по городу ходили слухи, что близится что-то страшное. Никто не сомневался, что немцы в конце концов захотят убить их всех, и молодые люди были настроены сражаться.

18 января 1943 года стало понятно, что опасения были не напрасны. В этот день немцы, как и ожидалось, начали новую массовую депортацию из так называемого дикого гетто, чтобы избавиться от рабочих, слишком ослабших для фабричного труда. Но все боялись, что это станет окончательной, полной ликвидацией — холокостом гетто. Среди тех, кто пережил лето 1942 года, лишь немногие оказались настолько глупы, чтобы вызваться добровольцами на новую «депортацию». Все в подполье уже знали, куда ведет дорога с Умшлагплац и что ждет их в Треблинке, и об этом слышали все, кто был готов слышать. Немцам, заботившимся только о конкретных цифрах и выполнении поставленного плана, не было никакого дела до того, кого именно депортировать, и они под дулами автоматов отправляли на погрузочную платформу всех подряд, невзирая на статус рабочего или состояние здоровья. Среди тех, кого забрали в тот день, оказалась группа бойцов Сопротивления, членов «Еврейской боевой организации» и «Ха-шомер Ха-цаир», еврейского полувоенного скаутского движения. Молодые люди были вооружены и организованы. Тихо договорившись между собой, они решили, что не подчинятся. Впервые в гетто прозвучали взрывы и выстрелы со стороны еврейского Сопротивления.

Среди тех, кто сделал первые выстрелы, были друзья Арека и Алы. Застигнутые врасплох и пораженные самой мыслью, что евреи способны дать отпор, немцы были в замешательстве. Этот бой еврейской молодежи с оккупантами длился четыре дня. Победить молодым людям, разумеется, было не суждено. Немцы намного превосходили их по огневой мощи, да и оказывала сопротивление в самом начале только одна небольшая группа. Почти все восставшие были убиты, а больше пяти тысяч евреев вывезены. Но атмосфера в гетто уже накалилась до предела.

Сейчас каждый в гетто уже искал наиболее хитроумное убежище или пытался выбраться на «арийскую» сторону города[275]. Именно там подруга и соратница Ирены Янка Грабовская получила отчаянное послание от Регины Микельберг, которая с момента своего храброго побега из отправляющегося в лагерь вагона все еще пряталась где-то в городе. Когда гетто закрыли, Янка снабжала Регину и ее семью необходимыми продуктами и медикаментами, пользуясь своим «эпидемическим» пропуском, чтобы проносить нужные вещи через блокпосты. Родители Регины были мертвы — им бы никогда не удалось вылезти сквозь узкое окошко в вагоне, — но ее младшая сестра оказалась достаточно сильной, и ее приписали к работникам гетто на улице Бема, где она и находилась с декабря. Регина думала, что ее сестра занята рабским трудом на фабрике «Штайр-Даймлер». В январе всех фабричных рабочих оттуда согнали на Умшлагплац, но сестра Регины избежала общей участи, прячась несколько дней под грудой тел. Помогут ли Янка и Ирена ей выбраться из гетто? Ответ был очевиден. Ирена с Янкой провели необходимые приготовления и решили между собой, что это будет операция Янки.

Все шло, как задумано, но в тот же день Янка, выходя из своей квартиры на Карольковой улице, оказалась в катастрофической ситуации. При звуке мягкого постукивания в заднюю дверь Янка повернулась и открыла дверь в сад. Ее муж Йозеф в тот день должен был быть на задании, но сейчас он стоял перед ней, раненый, весь в крови. Быстро втащив его в дом, подальше от любопытных глаз, Янка столкнулась с мучительной проблемой: что ей делать — везти мужа в больницу или бежать на назначенную в гетто встречу? Йозеф издал болезненный смешок, когда понял, в чем проблема. Укутай меня, Янка, — сказал он перед тем, как провалиться в темноту. Означало ли это второй вариант? Янка, как могла, удостоверилась, что сейчас с ним все относительно в порядке, и решила все же отправиться на встречу[276]. В больницу она отвезет мужа завтра.

Вечером Янка привела в дом испуганную еврейскую девочку, но из-за Йозефа прятать здесь кого-то еще было слишком опасно. Поэтому Янка сделала то, что сделал бы любой на ее месте. Она сообщила обо всем Ирене. С помощью «Жеготы» сестры Микельберг отправились в убежище, созданное матерью Янки. Бухгалтерские записи Адольфа Бермана свидетельствовали, что к весне к сестрам Микельберг, к семье Йонаса Туркова и матери Адама Цельникера Леокадии отправлялся для доставки установленной помощи один и тот же связной[277]. Это было еще одно странное связующее звено между Микельбергами и Цельникерами.

Операции вроде спасения сестры Регины были возможны только благодаря имеющимся у женщин «эпидемическим» пропускам. После того как немцы затянули удавку вокруг гетто еще сильнее, взбешенные январским восстанием, пропуска в конце концов отменили. Яга и Ирена больше не могли проходить в гетто. С этого момента евреям нужно было самим выбираться оттуда. Но Ирена по-прежнему будет помогать им скрываться. Стало известно о подпольных кафе, где могли встречаться бежавшие евреи. У Ирены по всему городу была разбросана сеть тайных почтовых ящиков для передачи сообщений на случай, если кому-то, например, понадобится убежище или помощь врача. Она ходила в прачечную и оставляла там сообщения для своего связного. Все, кто мог ее видеть в этот момент, считали, что она не более чем очередной винтик в общем механизме. Она действовала, словно рядовой солдат. Никто и не подозревал, что она была генералом. Ее девичий облик был отличным прикрытием.

Весной 1943 года катастрофа еще более приблизилась. Едва не случилось несколько опасных промахов с детьми. Однажды Юлиан Гробельный послал Ирене настойчивое сообщение, попросив встретить его на вокзале. На грязном перроне Ирена всматривалась в толпу людей. Где же он? Готовился к отправлению поезд на Отвоцк. Через громкоговоритель приглушенный голос зачитывал номера путей и время отправления, за спиной у Ирены раздавался грохот уходящих и прибывающих составов. Когда Ирена заметила, что Юлиан наконец появился, она была шокирована. Его хриплый кашель и испачканный в крови носовой платок были несомненными признаками того, что убивающий его туберкулез набирает силу. Ирена взяла своего спутника под руку, пока они осматривали вагоны в поисках свободного места. Когда поезд медленно отошел от Варшавского вокзала по направлению к пригородному району Вавер, Юлиан объяснил, что именно ей нужно делать. У меня есть только имя, — сказал он, протягивая ей листок бумаги. — Они прячут в деревне девочку, которая видела, как убили ее мать. Говорят, у нее истерика. Ирена понимала. Перевозить ребенка с такой психической травмой было особенно рискованно.

Но в тот день проблемы начались почти сразу же, стоило им с Юлианом сойти с платформы на первой станции, где их должны прицепить к другому поезду. Ирена повернулась, чтобы взять сумку с продуктами. Она никогда не знала, в каком состоянии будет ребенок. Когда Ирена развернулась, на нее нахлынула внезапно пришедшая в движение толпа. Кто-то выкрикивал приказы на немецком, кто-то закричал, получив удар дубинкой. Ирена посмотрела на свою сумку. Облава! Брось ее! Глаза Ирены следили за Юлианом, когда он спрыгнул с платформы и протиснулся между двумя вагонами. Ирена последовала за ним.

Остановившись, Юлиан облокотился о стенку вагона и попытался приглушить звук кашля. Для пожилого человека с туберкулезом это было уже слишком. Она не может позволить ему продолжать. Звуки облавы на платформе приближались, и Ирена с Юлианом пригнулись, прячась за вагоном. Как долго он сможет бежать? Пожалуйста, отпусти меня одну. Я смогу забрать ребенка. Тебе лучше вернуться в город. Взглянув сверху вниз на ее юное лицо, Юлиан видел, что Ирена действительно беспокоится о нем. Но он никак не мог отказаться от участия в операции. «Это как же понимать, — возмущенно ответил он, — ты что же, считаешь меня неудачником, не способным скрыться от немцев?»[278]. На его лице сверкнула хитрая усмешка. Ирена увидела, что вагон рядом с ними трогается с места. Когда состав, набирая ход, двинулся в сторону Вавера, Юлиан рывком подтянулся вверх и, протянув руку Ирене, помог взобраться на поезд и ей.

Но это было только начало. Ирена догадывалась, что самое трудное впереди. Не зная адреса, они искали неизвестную девочку до поздней ночи. Когда они ее наконец нашли, Ирену удивило поведение Юлиана. Он тихонько поставил рядом с плачущей девочкой стул, сел и гладил ее по волосам в тишине так долго, что казалось, это длилось вечно. Наконец девочка повернулась к Юлиану и, взобравшись на колени, прильнула к нему. «Я не хочу оставаться здесь, — прошептала она ему на ухо, — забери меня с собой»[279]. Юлиан быстро глянул на Ирену и прижал ребенка к себе еще сильнее. Ирена улыбнулась. Она была рада видеть, что не только ей не удается сдержать слезы.

Весной 1943 года Ирена все еще беспокоилась о безопасности Катажины Мелох, той десятилетней девочки, которую Ала и Ядвига вывели из гетто прошлым летом. Сейчас ее бабка Микелина и оставшаяся семья влачили жалкое существование в огороженном квартале. В марте это закончилось. Сегодня Катажина уже не помнила, что делала в тот день, когда ее семья была убита. «Я не могу вспомнить в точности, что делала 21 марта 1943 года, — размышляла она потом[280]. — [Может быть], сидела на школьной скамейке или бегала с друзьями по лесу… [Может быть], когда в гетто звучали выстрелы, я пела в церкви вместе с другими детьми».

Сейчас Катажину прятали в монастырском приюте в Турковице, куда Ирена уже переправила множество спасенных детей. Но Катажина была еврейкой и о полной безопасности не могло быть и речи. Она жила в постоянном страхе перед тем, что другие дети раскроют ее тайну. Особенно пугала Катажину старшая девочка по имени Стася. Она странно смотрела на Катажину и всегда будто следила за ней. Если та ошибалась, повторяя катехизис, или путала утреннюю молитву с вечерней, Стасю это радовало и она с видом знатока поправляла Катажину. Когда Катажина сказала однажды, что видела плакат, предупреждающий жильцов об опасности карманных краж, Стася так и просияла. «Дорогая моя, этот плакат висел в гетто, — сказала она Катажине с видимым удовольствием и заключила: — Ты — еврейка»[281]. Затем Стася, нагнувшись к ней, прошептала: «Я знаю это потому, что однажды сама видела такой плакат в гетто, проходя мимо с моими родителями. Я тоже еврейка. Тебе следует быть осторожнее»[282]. Стася предупредила ее, что немцы охотятся за ними обеими. В приютах дети часто играли в игру: одни были «немцами», которые охотились за евреями, а другие прятались от них. Для еврейских детей эти игры были слишком реальны.

Немцы продолжали охотиться за членами сети Ирены и «Жеготы». Стефания Вихлинская, девушка из конторы Ирены, связавшая ее с «Жеготой», была арестована 4 апреля 1943 года. Несмотря на пытки, она не выдала Ирену. Стефанию расстреляли вместе с другими заключенными на улице гетто[283]. У нее остался муж Стефан и двое детей. Со временем, рискуя своей жизнью, он тоже спасет Ирену.

Но самый опасный промах случился той весной в квартире у Яги Пиотровской. Яга и ее муж заведовали одной из «комнат экстренной помощи» Ирены, и за все время оккупации через нее прошло больше пятидесяти человек. В 1943 году Яге было уже сорок лет — она была одной из самых старших участниц сети Ирены, — и ее семейный дом идеально подходил в качестве убежища, поскольку в нем было два выхода, один главный и второй — в сад. Для подпольной операции дом с двумя выходами подходил как нельзя лучше. Лекарская улица, где он стоял, была поделена пополам колючей проволокой. На одной стороне поляков выгнали из домов, чтобы освободить место немецким врачам и медсестрам из близлежащего госпиталя фольксдойче. По другую сторону жили поляки вроде семьи Яги.

Присутствие на этой улице немецкого госпиталя означало, что здесь постоянно дежурят патрули. Но немцы, рассказывала Яга друзьям со смехом, настолько дотошно подчинялись приказам и сами настолько верили в созданную ими систему, что и представить себе не могли такую ошеломляющую, граничащую с наглостью смелость: что по соседству с ними свободно входили и выходили из дома пятьдесят евреев.

Но в тот день колючая проволока стала частью катастрофы. Где-то рядом был убит немец, Сопротивление активизировало целенаправленные убийства оккупантов, и ответные меры не заставили себя ждать. Немецкие солдаты начали искать виновника, перетряхивая каждый польский дом на улице. Как вспоминает Яга, все это случилось прекрасным майским утром[284]. Спустя долгое время она еще ясно помнит все детали. Солдаты блокировали оба конца улицы и под лающие приказы стали с двух сторон продвигаться к ее середине, где как раз стоял дом Яги. Она и ее семья были окружены. Через черный вход тоже нельзя было выскользнуть. Яга поняла, что это конец. «В то утро у нас дома находилось несколько взрослых евреев и детей», — объясняет она[285]. Скорее всего, это были Пола и Мечислав Монар со своими двумя детьми. Одним из детей могла быть Галина Злотницкая. Почти наверняка здесь находился подросток по имени Йозек Бушбаум, который жил у Яги с 1943 по 1946 год. Или семья Рапачиньских. Или сестры Мария и Иоанна Майерчи. Кем бы ни были эти люди, им не повезло оказаться именно здесь тем, казалось бы, прекрасным утром.

Яга, босая, стояла на кухне, оцепенев от страха. Ее дочь, ее родители — как быть с ними? Крики на улице приближались, и Яга тихо шептала про себя «Аве Мария». Один из детей смотрел на нее широко открытыми глазами и вдруг торжественно произнес нечто, потрясшее Ягу: Это все потому, что мы — евреи.

Но вера Яги была непоколебима. Что случится с этими детьми, если они умрут некрещеными? Мысли теснились у нее в голове. Их души заблудятся на пути к Господу, и даже молитва не спасет их. Она повернулась к детям. В экстремальной ситуации — когда смерть неизбежна — провести обряд крещения может любой католик. Не нужен даже священник, достаточно лишь искренней веры и чистой воды под рукой. Яга повернулась к кувшину. Жестом она показала детям, как сложить ладони для молитвы. Я крестила их сама, вспоминает Яга, на кухне, вместе со смотрящими на нее дочерью и матерью под звук приближающегося топота солдатских сапог[286]. «Я завершила обряд и сказала, что все свершилось». Ребенок посмотрел на нее и вздохнул: «И что, мы теперь такие же, как все остальные?» Но Яга знала, что для приближающихся немцев их крещение ничего не значит.

Она встала на колени перед кухонной плитой, дети позади последовали ее примеру, и Яга начала читать молитву, пока все они ожидали требовательного стука в дверь. Яга сжала в руке листок бумаги, держа его над зажженной горелкой. На нем значились имена некоторых из детей Ирены. Когда раздастся стук в дверь, она бросит листок в огонь, а сама постарается умереть достойно. Но пока она продолжала молиться.

Вдруг до Яги дошло, что единственным звуком в комнате были женские голоса, шепчущие молитвы на польском. Но где же немцы? Она прислушалась. Они удалялись. Немцы уходили! Что это было, если не чудо? Поисковые группы встретились на середине улицы, прямо перед дверью ее дома. Каждая считала, что нашла подозреваемого. Немцы покинули Лекарскую улицу, даже не постучав в дверь Яги. Другим так не повезло. В соседском доме, как оказалось, скрывали пятерых евреев. Выведя жильцов и их опасных гостей, немцы расстреляли их прямо на перекрестке[287].

Несмотря на то что жизнь на «арийской» стороне становилась все более рискованной, здесь все равно продолжали появляться новые дети — особенно связанные семейными узами со старыми друзьями Ирены. Родителями одного из таких детей, Михала Гловинского, были Фелисия и Генрик. Летом 1942 года, к началу Grossaktion, Михалу было семь лет [288]. Когда пришли за их семьей, дед Михала Лазарь отказался подчиниться и, выбросившись из окна, разбился насмерть. Но Михала, его родителей, как и многих других, отправили на Умшлагплац. На платформе еврейский полицейский показал им дыру в ограждении, и семье удалось скрыться в относительно безопасном подвале разрушенного дома. Семья Гловинских месяцами пыталась выжить в гетто, и наконец, в первые дни 1943 года, в обмен на крупную взятку немецкий офицер позволил им спрятаться под брезентом армейского грузовика и так пересечь блокпост. Михал и его родители присоединились к его тете на маленьком чердаке на «арийской» стороне города.

Была ли это тетя Теодора? Среди тетушек и дядюшек Михала были Йозеф и Теодора Зисман, старые друзья Ирены, которым удалось выбраться из гетто всего несколькими неделями ранее. Кузен Михала, маленький Петр, уже был в безопасном приюте благодаря Ирене. Михал провел ту зиму на пыльном чердаке, играя в шахматы и тихо заучивая католические молитвы, пока и это убежище не раскрыли шмальцовники. Иного выхода, кроме как бежать, у них теперь не было. Отец Михала — которого было труднее всего спрятать, из-за чего он представлял для семьи опасность, — бежал в ближайшую деревню, сказав, что все равно выживет. Чтобы помочь Михалу и женщинам, семья наконец обратилась к Ирене. Та нашла Фелисии работу служанкой у богатой польской пары участников Сопротивления, руководивших одной из тайных школ в Отвоцке. Так Михал исчез из поля зрения гестапо сначала в приюте в Отвоцке, а затем в Турковице вместе с Катажиной Мелох.

Десятилетия спустя Михал Гловинский так напишет о своем детстве в Варшаве: «Я постоянно возвращался к одной мысли: что получил тогда неоценимый дар — жизнь»[289]. Молодой женщиной, подарившей жизнь ему и его двоюродному брату Петру — как и двум с половиной тысячам других детей, — была «невероятная, чудесная Ирена… ангел-хранитель тех, кто скрывается, оберегающий детей… Ирена, которая в пору великой смерти всю себя посвятила спасению евреев».

Ирена лишь отмахивалась от подобных утверждений. Она всю жизнь жила с призраками тех, кого не смогла спасти, — таких, как Ева или доктор Корчак. Тех тридцати двух сирот и десятков тысяч других детей, которые, ни в чем не повинные, шли, зажав в руке кусочек мыла, в ожидавшие их «душевые» Треблинки. Само выживание, понимала она, «было героическим опытом для маленьких детей»[290]. Лишь немногим из них удастся когда-либо воссоединиться со своими семьями. Ирена всегда говорила, что именно они проявили настоящую смелость, они и те девочки-проводники, которые после того, как перестали действовать пропуска в гетто, стали приводить детей к ней домой. А еще водители трамваев и сторожа. Молодые люди, сбрасывавшие на парашютах пакеты с деньгами. Медсестры вроде Алы и Хелены. Монахини и приемные семьи. И, прежде всего, матери и отцы, которые отпускали детей от себя. Она сама, всегда настаивала Ирена, была лишь наименее важной частью хрупкой, но невероятно эффективной сети, связавшей в единое целое множество незнакомцев, число которых весной 1943 года насчитывало уже несколько тысяч.

Глава тринадцатая

Восстание Алы

[272] Halina Złotnicka [Goldsmith], «Czesc Tereska VI», Jewish Calendar, Almanac 1990–1991, file s.138–146; вырезки из газет, архив Мирославы Палашевской; личная переписка.

[273] «Życie Juliana Grobelnego».

[274] ournal of Emanuel Ringelblum, 28.

[275] Robert Rozett, «The Little-Known Uprising: Warsaw Ghetto, January», Jerusalem Post, January 16, 2013, www.jpost.com/Opinion/Op-Ed-Contributors /The-little-known-uprising-Warsaw-Ghetto-January‑1943.

[276] «Odznaczenie za bohaterską postawę i niezwykłą odwagę», Office of the President of Poland, March 16, 2009, www.prezydent.pl/archiwum-lechakaczynskiego/aktualnosci/rok‑2009/art,48,61, odznaczenie-za-bohaterska-postawe-i-niezwykla-odwage.html.

[277] «A List (No.VII) of Welfare Cases According to Caseload ‘Cell’ Heads», registry number ר24092מ», catalog 6210, Ghetto House Fighters’ Archive, database, www.infocenters.co.il/gfh/multimedia/FilesIdea/%D7%90%D7%95%D7%A1%20006210.pdf.

[278] Irena Sendler, «O Pomocy Żydom».

[279] Ibid.

[280] Цит. по Michał Głowiński, The Black Seasons, 115.

[281] he Last Eyewitnesses.

[282] Ibid.

[283] «Zamordowani w rо́żnych rejonach Warzawy», Więźniowie Pawiaka [Victims of Pawiak in Warsaw], 1939–1944, www.stankiewicze.com/pawiak/warszawa4.htm.

[284] Личные архивы Мирославы Палашевской и Association of «Children of the Holocaust» in Poland.

[285] Ibid.

[286] Личные архивы и переписка Мирославы Палашевской.

[287] Teresa Prekerowa, Żegota: Commission d’aide aux Juifs; Israel Gutman, The Encyclopedia of the Righteous Among the Nations, Jerusalem: Yad Vashem, 2007, vol. 5 (Poland), pt. 2, 611–612.

[288] Alexandra Sližová, «Osudy zachráněných dětí Ireny Sendlerové».

[289] Michał Głowiński, Black Seasons.

[290] Ibid.