Дети Ирены: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Была еще одна тюремная традиция. В первый день ареста заключенных жестоко избивали[327]. Часто это давало свои плоды, потому что на второй или третий день многие становились более сговорчивыми. Ирена никогда не рассказывала об избиениях в тот первый день или последующие, но другие с ужасом вспоминали о пытках. Били в лицо кулаками и сапогами, выбивая глаза, ломали кости резиновыми дубинками, паяльными горелками прижигали лицо и грудь. Выбивали плечи. После истязаний хромающих, окровавленных, часто без сознания, заключенных бросали обратно в камеры, оставляя их дожидаться, пока в воротах не покажутся крытые тюремные грузовики, чтобы отвезти их в Павяк. 20 октября 1943 года среди этих избитых, полуживых тел была и Ирена. В темном кузове в тот первый день она пыталась прогнать из головы боль и страх, пока грузовик гнал по городу, а его гудки звучали безутешным рефреном, но болью отдавалось каждое движение.

В Павяке тюремная охрана провела Ирену вниз по широким каменным ступеням. Тех, кто не мог стоять, тащили, и несколько мрачных врачей и медсестр вытаскивали из грузовиков тех, кто был в самом тяжелом состоянии, и грузили их, стенающих, на брезентовые армейские носилки. Официально Павяк был тюрьмой для политических заключенных, ученых, студентов, врачей и интеллигенции из подпольных университетов и Сопротивления. Но на самом деле это была печально известная секретная тюрьма гестапо, и закон здесь не действовал. Треть из тех, кто прибыл в тот день вместе с Иреной, будут казнены. Большинство других, брошенных в ночные грузовики, погибнут. Предназначенных для отправки в концлагеря Равенсбрюк и Освенцим вытаскивали на тюремный двор и избивали прикладами винтовок, загоняли в автобусы, приковав наручниками друг к другу[328]. Ирена знала, что впереди ее ждет то же самое.

Она была потрясена, увидев среди заключенных Павяка старых друзей. В ту ночь в камере Ирена и ее соседка Бася Дитрих безмолвно держались за руки[329]. Возбужденным шепотом, уже после отбоя, Бася рассказала Ирене, что еще одна их знакомая, Хелена Пехцин, тоже здесь. Хелена была школьной учительницей истории. С Басей Ирена жила бок о бок уже многие годы в городском районе Воля, где она была лидером харцеров и управляла общественным детским садом. Басю Ирена знала еще по первым годам своего брака с Митеком. Но у Баси тоже имелась своя тайная жизнь: она была капитаном в движении Сопротивления, известном как Powstancze Oddzialy Specjalne «Jerzyki» — «Специальные повстанческие отряды «Стрижи» — группе преданных своему делу мужчин и женщин, проводивших параллельно с сетью Ирены операции по спасению еврейских детей из гетто. Хелена была оперативным партнером Баси. К весне 1943 года, когда «Стрижи» объединились с Армией Крайовой, став частью разветвленной подпольной сети, куда входила и «Жегота», их группа уже наладила регулярную связь с Иреной[330].

В то утро Ирена встретила в тюрьме еще одну свою подругу. Ядвига Янджейовская была жива! Ирена едва верила глазам. Ядвига была одной из девочек доктора Радлиньской, на несколько лет старше Ирены, и та сразу же доверилась ей. Ядвига и ее возлюбленный-еврей Хорак присоединились к Сопротивлению сразу же после начала оккупации, работая в подпольной прессе, и в течение трех лет им удавалось ускользать от гестапо. Но в 1942 году обоих арестовали. Хорака убили, а Ядвига год томилась в тюрьме, вынужденная мыть кабинеты и уборные, хотя и имела медицинское образование. Но в тюрьме уже набирала силу ячейка Сопротивления, и вскоре Ядвига стала ее частью. Сердцем этой ячейки были две пары: во‑первых, доктор Анна Сипович, дантист, и ее муж, доктор Витольд Сипович, а во‑вторых — Зигмунт Сливицкий, тоже врач, с женой, старшей медсестрой Анной Сливицкой. Все четверо были частью польского Сопротивления; женщинам, как и Ирене, было чуть за тридцать, и они были бесстрашны.

В девять часов утра на второй день заключения Ирена ждала вместе с остальными. Скудный завтрак, включавший кусок заплесневелого хлеба и стакан эрзац-кофе, был окончен. Как и традиционный, проходивший около половины девятого утра, вызов на казнь. Когда вызванных женщин выводили из камеры, Ирена опустила глаза. Она не могла смотреть на это. Выше своих потертых ботинок, вдоль щиколоток, она чувствовала красные рубцы. Ночью там ползали клопы. И стоит только чуть шевельнуть головой, как начинала пульсировать боль от вчерашних ударов гестаповцев. В девять часов стали вызывать тех, кого направляли в медицинские клиники. Ирена никак не могла собраться с мыслями. Услышав голос Ядвиги Янджейовской, вызывающей ее в кабинет дантиста, она резко подняла голову. Дантист? Мне не нужен дантист… — начала было она.

И тут ее осенило: это сигнал! Ирена молча вышла из камеры и в сопровождении охранника отправилась к дантисту.

Из окна тесного кабинета, куда ее привели, открывался вид на руины гетто[331]. Было сложно забыть, свидетелем чего она там была. Ева. Доктор Корчак. Ракель. Ала. Йозеф. Насколько хватало глаз, перед ней расстилалось море щебня, камней и обгоревших руин.

Когда тюремный дантист доктор Анна Сипович скользнула в комнату, Ирена поняла, что знала ее еще до войны по кругам активистов. Какое облегчение быть среди друзей! Ирена начала говорить, но Анна тут же приложила палец к губам, указав на стоматологическое кресло. Ирена кивнула. Чтобы не вызвать подозрений, Анна должна будет просверлить ей маленькую дырку в зубе и заполнить полость, которой никогда не существовало. Сидя в кресле, Ирена поняла наконец, что Анна незаметно передала ей gryps — завернутое в кусочек ваты тайное тюремное послание. Оно было от Юлиана Гробельного — Троянца — и гласило: «Мы делаем все, что можем, чтобы вытащить тебя из этого ада»[332]. На листке оберточной бумаги, который дала ей Анна, Ирена нацарапала в ответ самое важное: Списки в безопасности! Если Ирена не сломается под пытками, никто не узнает, где хранятся спрятанные листы. Ирена не сказала Юлиану, что списки остались у Янки. Если бы сообщение перехватили, они потеряли бы все. Это решение окажется невероятно правильным.

На протяжении нескольких следующих дней и недель поездки на аллею Шуха, как и обещал немецкий дознаватель, становились все более частыми. Иногда утром, слыша фамилии тех, кого сегодня должны были перевозить и пытать, сердце Ирены сжималось в ожидании услышать свое имя. Скоро ей сломают ногу, и шрамы, уродливые, открытые раны, побегут рваными полосами по всему ее телу и останутся с ней навсегда[333].

От смерти все эти дни Ирену уберегал один-единственный факт — немцы понятия не имели, кто у них в руках. Гестапо думало, что Ирена лишь мелкий винтик, глупая молодая женщина на периферии подполья. Они понятия не имели, что захватили одного из лидеров Сопротивления, человека, ответственного за убежища для тысяч детей по всему городу. Но немцы не будут оставаться в таком неведении вечно. Превозмогая боль, Ирена рассуждала про себя. Иногда пытка была вполне терпима, и ей хватало концентрации для того, чтобы хоть на время отстраниться от страдающего тела. В другой раз избиения были ожесточеннее, и тьма захлестывала разум, мешая думать. Готова ли она умереть, чтобы спасти остальных? Она знала, что от нее зависят жизнь и смерть тысячи людей. Она вновь и вновь повторяла свою историю. Она просто социальный работник. Она ничего не знает. Ирена запретила себе даже думать об Адаме, чтобы в какой-то момент его имя не сорвалось с губ, когда она будет падать на пол от ударов.

Дважды в день, днем и вечером, грузовики отвозили людей обратно в Павяк. «Посторонний наблюдатель мог подумать, что это машины «Скорой помощи» везут жертв катастрофы, — вспоминал один из врачей[334]. — Лица их были бледными, покрытыми кровью, глаза черными, одежда мятой и испачканной в грязи, часто с оторванными рукавами и карманами». Иногда среди них была и Ирена. В другие дни она работала в тюремной прачечной, часами стоя на изувеченных, отзывающихся резкой болью при каждом движении ногах, отстирывая в перерывах между пытками испачканное немецкое белье. Теперь она сильно хромала и ежедневные выходы в тюремный двор давались ей с трудом. Когда качество работы прачек не устраивало немцев, наказание было суровым. Однажды разъяренный охранник выстроил женщин из прачечной лицом к стене и, шагая вдоль ряда, всаживал пулю в затылок каждой второй. Ирена оказалась среди выживших.

Утром того дня, когда распространилась весть об аресте Ирены, в ее окружении началась паника. Юлиан Гробельный и руководство «Жеготы» сразу столкнулось с рядом проблем, самой серьезной из которых были списки с адресами и именами детей. Если Ирену убьют, вся эта информация погибнет вместе с ней. Тысячи детей, многие из которых были слишком малы, чтобы помнить свое настоящее имя и происхождение, в этом случае навсегда будут потеряны для своих семей и всей еврейской нации. Но была еще бо́льшая опасность: ее для детей представляла сама Ирена. Она говорила об этом прямо: «Волновались они не столько обо мне… сколько о том, переживу ли я пытки. В конце концов только я знала, где были все эти дети»[335]. Если она сломается, катастрофа будет полной и сокрушительной. Но спасение ее было непростой задачей. Чтобы его осуществить, нужно было подкупить кого-то из высших чинов гестапо.

Дома у Марии Кукульской тоже были проблемы, но другого плана. Все обитатели ее квартиры задавали себе один и тот же вопрос: выдержит ли Ирена пытки? Что уже известно немцам? Янка Грабовская сразу же сообщила об аресте Марии и Адаму, но могла лишь посоветовать им готовиться к худшему.

Юрек по-прежнему ухаживал за дочерью Марии Анной, и когда он в тот день переступил порог дома, то сразу понял, что случилось страшное. Дом Марии обычно был наполнен смехом и там всегда тепло принимали гостей. Но сейчас Адам сидел, сгорбившись на стуле, глядя перед собой невидящими глазами. Юрек не был уверен, что он вообще заметил его приход. Адам не повернулся к нему и ничего не сказал. Юрек тут же понял, что дело было в Ирене.

Анна быстрым жестом показала Юреку следовать за ней. Ирена? — спросил он. Анна кивнула. «Она сейчас в тюрьме на улице Шуха, а может быть, уже в Павяке. Мы пытаемся вытащить ее»[336]. Юрек почувствовал, что мир вокруг зашатался, вот-вот готовый рухнуть. Ирена управляла всем, благодаря ей они были в безопасности. Что же будет теперь?

Когда Адам наконец пришел в себя, то вопреки всем разумным доводам стал настаивать, что они спасут Ирену, чего бы это ни стоило. Мы вытащим ее. Сейчас это самое важное! Обхватив голову руками, он повторял это снова и снова. Мария не осмеливалась возразить, что это почти безнадежная затея. Люди не покидают Павяк. Во всяком случае, не так, как хотел Адам.

Наконец Мария осторожно подошла к еще более насущному вопросу, который нужно было обсудить с Адамом. Возможно ли, что Ирена их выдаст? Как много гестапо уже знает? Эта квартира была «спалена» — непригодна для того, чтобы в ней скрываться. Адам должен был перебраться в другое, более безопасное место.

«Адам, нам нужно идти, сейчас же». Беспокоясь о нем и в любом случае не желая отпускать Адама одного Мария видела лишь одно решение. Адам отправится в безопасное убежище на Акациевой улице в Отвоцке, где сейчас уже скрывались Юлиан Гробельный и его жена Галина. Ежи отправится с ним.

Переезд человека с такой характерной внешностью, как у Адама, был очень опасным делом. Ему было рискованно даже близко подходить к окну, не говоря уже о том, чтобы выйти на улицу. Вариант был всего один — незамеченным сесть в трамвай, идущий до пригорода. В тот осенний день, первый раз более чем за год, Адам Цельникер, спустившись вместе с Марией по лестнице, вышел на улицы изменившейся Варшавы. Мария настояла на том, чтобы лично сопроводить его до Отвоцка. Сначала на улицах было тихо, но по мере того, как они приближались к депо, людей становилось все больше. Мария начала нервничать, а когда дорогу им преградили два поляка, и вовсе разозлилась. Еврей! Он ведь еврей! Один из мужчин протянул руку за деньгами. Надеюсь, что у пани есть деньги. Иначе здесь будет гестапо.

Мария в ярости повернулась к мужчине. Оставь нас в покое, — прошипела она. — Либо я прикажу Армии Крайовой казнить тебя. Осенью 1943 года эта угроза была отнюдь не пустой, хотя и признавать, что у тебя есть связи в подполье, тоже было опасно. Подпольное государство уже работало на полную мощность. Смертные приговоры и казни коллаборационистов и шантажистов были обычным делом. Поэтому мужчины, переглянувшись, исчезли в толпе в поисках более сговорчивых жертв. Удивительно, но дерзкая угроза Марии сработала.

В Отвоцке Юлиан и Галина встретили Адама как старого друга. Юлиан являл собой некий «глаз бури», но вокруг него происходило постоянное движение. Сам он был сейчас прикован к постели, и ему было трудно даже говорить. Он сильно исхудал, щеки его ввалились. Галина нежно, с ободряющей улыбкой заботилась о нем, но жить ему оставалось недолго.

К концу октября ситуация стала быстро меняться также и для других членов сети Ирены, и вести об этом скоро дошли до Юлиана. К юго-востоку от Варшавы, в трудовом лагере в Понятове, где на грани смерти находилось пятнадцать тысяч заключенных, тюремное сопротивление постепенно набирало силу. Хеня Коппель была жива и все так же работала швеей. Как и неутомимая Ала Голуб-Гринберг[337]. Она уже входила в маленькую тюремную ячейку, находясь в прямом контакте с боевой организацией Марека Эдельмана и «Жеготой». Лидеры их уже планировали дерзкий побег. Восстания в лагерях стали для немцев постоянной головной болью. В августе поднялось восстание в Треблинке, осенью волнения произошли даже в Освенциме. Бунты жестоко подавлялись, но к осени 1943 года дела у немцев на фронте шли все хуже, и Берлин заметно нервничал.

В конце месяца внимание немцев переключилось на Понятов. Пару сотен заключенных, работавших на текстильных фабриках, без предупреждения направили рыть зигзагообразные траншеи двухметровой глубины, якобы для усиления обороны лагеря. Работа шла целыми днями, и вскоре поползли слухи, что следующими будут строить вышки противовоздушной обороны. Ала и ее ячейка тем временем становились все более подозрительными и осторожными.

У них уже был небольшой арсенал, который удалось пронести в лагерь с помощью «Жеготы». Когда утром 4 ноября немцы приказали всем выйти на перекличку, Ала поняла, что готовится что-то ужасное. Лидеры ячейки — мужчины и женщины, сражавшиеся вместе еще в гетто, — собравшись, приняли отчаянно смелое решение. Они не выйдут на перекличку, а вместо этого забаррикадируются в одном из бараков, готовясь к активной обороне. Запас оружия был невелик, но эти люди верили в свои силы, уже зная по опыту, что успешно сражаться с врагом можно.

Морозным ноябрьским утром немцы приказали людям выстроиться вдоль траншей, группами по пятьдесят человек. Им приказали снять одежду и сложить ценные вещи в небольшие корзинки. После того как почти пятнадцать тысяч человек легли в траншеи друг на друга, их стали расстреливать из пулеметов[338]. Немцы назвали эту акцию Erntefest — «Праздник урожая». Расправы продолжались несколько дней. Хене Коппель было тридцать четыре, когда она погибла во время такой «жатвы». Бета осталась сиротой.

Але было суждено умереть иначе. В тот год ей исполнилось тридцать девять, но она оставалась яростной и бесстрашной. Когда немцы пришли за ними с собаками, восставшие открыли по эсэсовцам из бараков огонь. Охранники, не успев ничего понять, валились замертво. Такой неожиданный поворот и понесенные потери сначала ошеломили немцев, но затем они пришли в ярость. В опутанном со всех сторон колючей проволокой Понятове бежать было некуда, но еврейские бойцы и не собирались. Немцы открыли огонь по зданию и подожгли бараки. Ала и ее друзья погибли внутри, сопротивляясь до конца. В эти последние страшные мгновения, когда все вокруг нее пылало, Ала, быть может, думала о своем муже Ареке, сражавшемся где-то вдали, и о своей любимой маленькой дочке.

Для друзей Ирены зима 1943/1944 года была тяжелым временем. Потеря следовала за потерей и просвета в этом мраке не было видно. Возможным утешением служило лишь то, что дети были в безопасности.

Ко второй неделе ноября, когда новость о назначении Ирены прачкой разнеслась по сети, плохих новостей прибавилось. В камерах Павяка Ирена краем глаза видела избитую Хелену Чешко. Ее роль медсестры и связного была ключевой. Хелена была, как всегда говорила Ирена, «полной инициатив», и она обеспечила подполью немало важных контактов в больницах и «тайных кругах» по всей Варшаве[339]. Хватит ли Хелене сил выдерживать пытки и хранить молчание? Как и Ирена, Хелена держала в своих руках жизни Ирки Шульц, Ядвиги Денеки и Владиславы Мариновской — как и сотен детей в приютах. Женщины каждый день встречались во время прогулок по тюремному двору, и иногда обменивались осторожными понимающими взглядами. Леону, мужу Хелены и их соратнику, который помог спасти жизни десяткам детей, организовав их вывоз по трамвайной ветке на улице Муранов, было уже не помочь. Его расстреляли 17 ноября в ходе массовой казни.

Следующей жертвой стала Ядвига Денека. Сеть постепенно распутывалась. 25 ноября Ядвига навещала еврейских беженцев, прятавшихся в подвале дома и точке распространения подпольной прессы на Свеньтоерской улице в Жолибоже, когда нагрянуло гестапо[340]. Ядвиге в тот год исполнилось двадцать четыре. Только благодаря тому, что она не сломалась во время жестоких допросов в Павяке, Катажина Мелох и десятки других детей остались живы.

Женщины делали все, что было в их силах, чтобы не падать духом в тюрьме, невзирая на постоянный изнурительный голод, унижения и побои. Смерть могла прийти за каждой ежедневно во время переклички. Все жили с ощущением неминуемой гибели.

[327] Anna Czuperska-Śliwicka, Cztery Lata Ostrego Dyżuru: Wspomnienia z Pawiaka, 1930–1944, Warsaw: Czytelnik, 1965; см. также Pawiak Museum, Warsaw, exhibition materials, 2013.

[328] Regina Domańska, Pawiak, Więzienie Gestapo: Kronika 1939–1944, Warsaw: Książka i Wiedza, 1978; см. также Anna Czuperska-Śliwicka, Cztery Lata Ostrego Dyżuru and Pawiak Museum, Warsaw, exhibition materials, 2013.

[329] «Barbara Dietrych-Wachowska», online biography, http://pl.cyclopaedia.net/wiki/Barbara_Dietrych-Wachowska. В некоторых источниках утверждается, что Хелена Пехцин и Барбара Дитрих-Вачовская были арестованы еще в августе. По другим данным, за несколько дней до Ирены. Но знавшие Ирену Сендлер лично утверждают, что всех трех арестовали в один день в ходе облавы, вызванной раскрытием пункта передачи сообщений в прачечной. В любом случае Ирена Сендлер и Бася Дитрих находились в это время в одной камере. Хочу сказать спасибо за помощь в уточнении этого вопроса в процессе личной беседы покойному Йораму Гроссу.

[330] Mirosław Roguszewski, Powstańcze Oddziały Specjalne «Jerzyki» w latach 1939–1945, Bydgoszcz: n. p., 1994.

[331] Anna Czuperska-Śliwicka, Cztery Lata Ostrego Dyżuru.

[332] Irene Tomaszewski and Tecia Werbowski, Code Name: Żegota.

[333] «Gestapo Torture of Jews in Warsaw Prisons Reported, List of Guilty Nazis», October 19, 1942, Jewish Telegraphic Agency, www.jta.org/1942/10/19/archive/gestapo-torture-of-jews-in-warsaw-prisons-reported-list-of-guilty-nazis-published.

[334] Pawiak Museum, exhibition materials, 2013.

[335] Irene Tomaszewski and Tecia Werbowski, Code Name: Żegota, 58.

[336] Jerzy Korczak, Oswajanie Strachu.

[337] Jonas Turkow, Ala Gólomb Grynberg.

[338] «Aktion Erntefest (Operation «Harvest Festival»)», Holocaust Encyclopedia, United States Holocaust Memorial Museum, www.ushmm.org/wlc/en/article.php? ModuleId=10005222.

[339] Teresa Prekerowa, Żegota: Commission d’aide aux Juifs.

[340] Władysław Bartoszewski and Zofia Lewinо́wna, Ten jest z ojczyzny mojej: Polacy z pomocą Żydom, 1939–1945, Warszawa: Świat Książki, 2007, 370.