Дети Ирены: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Дверь открыла женщина с седыми волосами и обветренным лицом. Квартира была большой, но полутемной, по углам лежали глубокие тени. Женщина пригласила Ирену войти[248]. Она видела, что хозяйка нервничает, и Ирену это странным образом успокоило. Позднее она узнала, что эту женщину зовут Галина Гробельная. Она провела Ирену мимо ряда дверей, пока они не дошли до маленькой комнаты в самом конце. Здесь Галина представила Иоланту своему мужу Троянцу — таково было конспиративное имя Юлиана Гробельного, руководителя «Жеготы».

Ирена сохраняла непроницаемое выражение лица, стараясь ничем не выдать себя. Но при этом напряженно думала. Юлиан Гробельный оказался коренастым человеком с толстой шеей и темной бородой, под густыми бровями сверкали проницательные умные глаза. По ее прикидкам, ему было около пятидесяти, но двигался он сдержанно и осторожно, как человек пожилой или серьезно больной. Неужели это ловушка гестапо, а они — его информаторы? Это всегда была лотерея. Ирена не могла знать, что Стефания была связной Армии Крайовой и сама вела вторую, подпольную жизнь. Юлиан понимал, почему Ирена медлит, и первый пошел на риск, рассказав ей о «Жеготе». Они уже были партнерами по «Главному опекунскому совету», объяснил он. Александра Даргелова была их новым руководителем отделения помощи детям, и все они работали под эгидой Армии Крайовой. Более того, они уже связались с подругой Ирены внутри гетто — с Алой. Согласятся ли Ирена и ее ячейка присоединиться к их сети? В ваши текущие операции мы вмешиваться не будем. Эти слова показались Ирене магическими. «Жегота» получила деньги из Лондона, сброшенные с самолета на парашюте, и им было известно, что Ирена сейчас на мели. И они хотели помочь ей с финансированием.

К черту риски. Это же подарок небес. «Во время этой необычной встречи, когда я имела честь представлять работников Отделения социальных служб Варшавы, было решено установить отношения с лидерами «Жеготы», — объясняла Ирена позднее[249]. Стоя тогда в той квартире, Ирена посмотрела Юлиану прямо в глаза и согласилась. Юлиан рассмеялся. «Что ж, Иоланта, — сказал он, — это хорошая сделка. У тебя есть команда доверенных людей, а у нас средства, чтобы ты могла помочь еще большему числу людей». Деньги означали, что Ирена и ее ячейка смогут расширить свою деятельность. Но прежде всего Ирена сможет и дальше поддерживать спрятанных детей ежемесячными продуктовыми пособиями, от которых зависело так много семей. Лишний фунт масла или вдвое больше сахара сейчас стоили почти 500 злотых — вдвое больше средней месячной зарплаты польского рабочего в 1942 году[250]. Юлиан объяснил, что по всему городу разбросаны «потайные» почтовые ящики, откуда она сможет забирать деньги и сообщения, и разумеется, Иоланте всегда будут рады на конспиративной квартире «Жеготы».

Когда Александра Даргелова узнала, что к ним присоединилась Ирена, то через несколько недель попросила освободить ее от обязанностей руководителя отделения помощи детям. И не оттого, что она не доверяла Ирене; у Александры были просто расшатаны нервы. Они с Иреной ежедневно боролись против бесчеловечности и лишений, и она наконец дошла до степени полного боевого изнеможения. Ирена не хуже Александры понимала всю тяжесть жизни под постоянным давлением и со страхом в качестве постоянного спутника. Она и сама уже была близка к переломной точке. Адам все это видел, но Ирена не хотела или не могла ничего подобного слышать. Мучило Александру еще и другое: она была матерью маленького ребенка. С каждым расширявшим ее сеть шагом риск ареста и допроса возрастал многократно. Шансы любого из них выжить были минимальны, и нужно было готовиться к худшему. Будучи до конца честной с самой собой, Александра знала, что, если она столкнется с тем, что будут пытать ее собственного ребенка, она сдастся. Ирена должна была задать себе тот же вопрос: станет ли она так сильно рисковать, если нужно будет подумать о ребенке Адама?

Ирена не была матерью, и случались моменты, когда сама идея быть рядом с Адамом — действительно быть вместе — казалась ей фантастической. Александра попросила Ирену взять руководство детским отделением на себя, и через несколько недель она так и сделала. «Осенью 1942 года я стала руководителем отделения помощи детям в «Еврейском совете помощи» польского правительства в изгнании, — говорит Ирена, — и это еще больше усилило мою связь с окруженным стеной районом[251]. Это давало мне больше возможностей помочь». Все, что приближало ее к гетто и нуждам запертых в нем семей, словно подтверждало ее верность Адаму. В конце концов это помогло ей стать одной из подлинных героинь Второй мировой войны. Около шестидесяти тысяч евреев прятались на «арийской» стороне города в постоянной опасности со стороны гестапо и шантажистов[252]. Еще шестьдесят тысяч еврейских семей оставались в ловушке гетто, и петля на их шеях затягивалась все туже. Многие из семей, «дикарями» живших в гетто, отказывались идти на Умшлагплац именно потому, что у них были дети. В течение следующих десяти месяцев — с декабря 1942-го по октябрь 1943-го — ячейка Ирены в «Жеготе», куда быстро интегрировали ее собственную сеть, вынесет из гетто и спасет с улиц тысячи детей[253]. Ирена будет следить за тем, чтобы каждый месяц определенная сумма для поддержки детей тайком отправлялась их бесстрашным кураторам и приемным семьям. Как обычно, она будет записывать суммы и все опознавательные данные в свою картотеку — поразительный архив и свидетельство невиданной смелости десятков людей, мужчин и женщин, по всей Польше.

«Жегота» решила проблему ресурсов, удерживавшую Ирену и ее друзей от новых спасательных операций. Теперь можно было подумать и о расширении их масштабов. Поздней осенью 1942 года Ирена превратилась из лидера небольшой и относительно закрытой сети старых университетских друзей, довоенных политических единомышленников и сотрудников в одну из главных фигур польского подполья. Это было словно подняться от армейского капитана до генерала. Никто из тех, кто знал ее, не сомневался, что в этом и было ее предназначение. Ирена блестяще справлялась со своей ролью.

Она по-прежнему опиралась на своих подруг, игравших в ее сети уже более значимую роль — хотя часто они понятия не имели о существовании «Жеготы». На «арийской» стороне связь с Юлианом Гробельным поддерживала одна только Ирена. На стороне гетто ее товарищем по оружию была Ала. Хелена Чешко вместе с несколькими врачами, включая доктора Майковского, теперь отвечала за систему медицинских убежищ. В этих местах евреи могли получить помощь и там же в случае необходимости госпитализировали еврейских детей. Больше тысячи детей будет помещено в приюты по всей Польше, многие благодаря подписи Яна Добрачинского. Один из членов сети Ирены лично перевозил их, часто в сельскую местность, за сотни километров от города. Больше двухсот детей отправятся в детский дом отца Бодуэна, где другие члены группы работали ведущими сотрудниками. Ядвига Денека стала настоящим ангелом-хранителем: она объехала всю Варшаву и большую часть Центральной Польши, проверяя, все ли в порядке с ее подопечными, и доставляя деньги, которые теперь Ирена могла им дать благодаря «Жеготе». Старые друзья Ирены, Зофья Ведрыховская и Станислав Папузинский, превратили свой дом в экстренное убежище, подвергая огромному риску свою многодетную семью. Квартира самой Ирены тоже всегда была открыта для беглецов[254].

И конечно, Адам. Адам был обеспокоен и возмущен. Летом 1942 года он покинул гетто по настоянию Ирены только для того, чтобы на несколько месяцев оказаться запертым в четырех стенах квартиры Марии Кукульской, и начинал понемногу сходить от этого с ума. У дочери-подростка Марии, Анны, и то было больше свободы, чем у него, и Адама это тяготило. По натуре он был человеком мрачным и склонным к меланхолии. Ему прямо сейчас нужна была работа, которая имела бы хоть какой-то смысл. И его можно было понять: возлюбленная, рискуя жизнью, ведет активную деятельность в подполье, в то время как он вынужден прятаться без дела в квартире с одними женщинами. Позднее Ирена признавалась, что прекрасно понимала его и постоянно искала, чем бы занять.

Теперь ей представилась такая возможность. Адам будет отвечать за документы и ведение финансовой отчетности — ее бухгалтерию, еще и по этой причине Ирена была благодарна Юлиану Гробельному и «Жеготе». Ирена занималась крупной, опасной и хорошо оплачиваемой операцией, что подразумевало тщательную отчетность. Но, с другой стороны, обнаружение этих записей было бы роковым. Но другого выхода у Ирены не было. «Через мои руки проходили очень крупные суммы, — вспоминала она, — и я всегда чувствовала огромное облегчение, если могла доказать, что они попали в нужные руки…[255] Вести все эти записи было в моих собственных интересах». Их бюджет увеличивался каждый месяц; иногда она наблюдала, как приходят и уходят суммы в 200–250 тыс. злотых — порядка 750 тыс. долларов по сегодняшнему курсу. Средства поступали из источников польского правительства в изгнании и от еврейско-американской общины. Осознавая оказанное им священное доверие, Ирена с Адамом учитывали каждый злотый.

Конечно же не только деньги придавали им сил. Важнее было то, что к январю 1943 года в списках Ирены значилось уже больше тысячи детей. Каждый ребенок, помещенный Иреной в убежища по всей Варшаве, был жив. Они пока не потеряли никого. Это можно было назвать чудом. К концу войны девяносто процентов польских евреев — около трех миллионов человек — будет уничтожено. Но не «дети Ирены».

Но Ирена не только спасала детей: она прятала любого, кому нужно было скрыться от немцев. Еврейским подросткам прятаться в домах или приютах было невозможно, и часть из них присоединялись к сети Ирены в качестве связных. Немецкий контроль над гетто усилился, старые маршруты переставали действовать, и покинуть квартал теперь можно было, предприняв опасное и неприятное путешествие по городской канализации. Связные Ирены действовали в этом случае как проводники, выводя семьи из гетто и доставляя туда послания и деньги. Сейчас все большую силу Сопротивление набирало на «арийской» стороне Варшавы, и многие молодые люди присоединились к партизанам. Мария и доктор Генрик Палестер, чье обращение в иудаизм подвергло их большой опасности, все еще прятались на «арийской» стороне. Мария была частью сети Ирены, а их сын Кшиштоф присоединился к элитной харцерской группе Сопротивления, батальону «Парасоль», в котором молодые люди выполняли в том числе миссии по физическому устранению оккупантов[256]. «Специальные суды» польского подполья выносили смертные приговоры местным нацистским функционерам и коллаборационистам, и каждый день приходили новости о трех-четырех уличных нападениях со смертельным исходом. Самыми бесстрашными из этих убийц нередко оказывались молодые девушки, которые пользовались своими женскими чарами, чтобы отвлекать внимание немцев. Невинные лица позволяли им подойти достаточно близко для выстрела в упор.

Другим подросткам помогали бежать в окружающие Варшаву леса, чтобы там они могли присоединиться к партизанам — таким, как муж Алы, Арек. Вдобавок к помощи детям, ячейка Ирены вскоре поддерживала в лесу больше сотни подростков и группу бойцов Сопротивления, которых преследовало гестапо. Ирена еще этого не знала, но ее пропавшая подруга Ракель Розенталь сейчас находилась и боролась за выживание среди них. Она стала частью Сопротивления и получила новые документы, удостоверяющие личность. Ракель нравилась ее новая жизнь, тем более что другой у нее больше не было. Она стерла свое прошлое и теперь жила в лесах как полячка под именем Каролина. У нее появился и новый польский возлюбленный, симпатичный инженер и товарищ по Сопротивлению по имени Станислав. Он ничего не знал о том, кем она была раньше, и Ракель, по-прежнему прекрасная, поклялась себе, что Станислав ничего и не узнает. А когда она сражалась, то делала это с отчаянной храбростью. Здесь, в лесу, терять ей было уже нечего. Она лишь на мгновение отвернулась там, в гетто, и в итоге потеряла всю свою семью.

Благодаря доступу к новым ресурсам Ирена сняла два старых дома, один в ее родном Отвоцке, а другой — в расположенной всего в нескольких километрах от Варшавы маленькой деревушке под названием Свидер. Евреи и бойцы Сопротивления были очень уязвимы, и у Ирены вскоре созрел план помощи таким партизанам, как Арек и Ракель. Как и Отвоцк, Свидер долгое время был традиционным местом летнего отдыха, и вся местность вокруг него была усеяна насквозь продуваемыми загородными домами в лесах, тянущихся вдоль изгибов реки. В этих же лесах обосновались бойцы Сопротивления и еврейские беженцы. В одном из небольших домов Свидера Ирена зарегистрировала «клинику отдыха» для больных туберкулезом, поселив в ней самых разных «пациентов».

Всеми делами в Свидере заведовала пожилая еврейка с подчеркнуто «арийской» внешностью и не вызывающими подозрений документами. Звали ее пани Зусман. С центром Варшавы Свидер соединяла трамвайная линия, и Ирена, пользуясь своим прикрытием социального работника, часто навещала клинику, доставляя сюда врачей из подполья, привозя пани Зусман деньги или документы.

Станция в Свидере была просто небольшой платформой в лесу, и когда однажды Ирена вышла из вагона, то сразу провалилась в снег и, плотнее запахнув пальто, побежала к домику. Когда она вошла, «тетушка» Зусман тут же позвала ее на кухню согреться у огня, и за чашкой чая женщины решили быстро обсудить дела. Ирена никогда не оставалась надолго, потому что темнело здесь рано. Ей нужно было возвращаться в Варшаву. Но прежде она настояла, чтобы пани Зусман рассказала ей, как идут дела у каждого из текущих пациентов. Сегодня у пани Зусман было пять человек. Кто-то ослаб из-за зимы, проведенной в лесу, и все устали от бесконечного бегства. Из ближайшей комнаты донесся кашель. Ирена вопросительно подняла бровь. Один из жильцов — тот доктор, мы сейчас им занимаемся, — успокоила ее пани Зусман. Ирена с облегчением улыбнулась: Доктор Базечеса?

История Романа Базечесы была печальной, и Ирена очень о нем волновалась. Он приехал в Варшаву с востока, из Львова, и месяцами в одиночку скрывался от немцев. Но у него была характерная внешность, и долго скрываться он вряд ли смог бы. Доктор жил в постоянном страхе, и только его постоянная бессонная бдительность спасала ему жизнь. Не раз ему приходилось ранним утром покидать очередное убежище, всего на несколько шагов опережая польских шантажистов и гестапо. Наконец он сдался. Лучше умереть тихо, чем жить так. И надо же было такому случиться, что как раз в тот момент, когда Роман Базечеса, взобравшись на перила моста, готовился броситься в ледяную реку, где неминуемо погиб бы, рядом проходила Мария Палестер, которой удалось остановить его. Она хорошо понимала отчаяние доктора. Больше двадцати человек прошли через ее «экстренную комнату» во время войны, и больше половины из них убили, когда их выдавали коллаборационисты или так называемые шмальцовники[257] [258]. Она отвела Романа к себе домой, и через несколько часов к его спасению подключилась ячейка Ирены. Ирена лично привезла его в убежище в Свидере[259].

Присутствие пани Зусман было таким успокаивающим, и Ирена, согревшись горячим чаем, ненадолго расслабилась. Но вслед за этим случилось нечто, что заставило ее вновь напрячься.

В переднюю дверь дома яростно загрохотали кулаки. Стул Ирены с грохотом опрокинулся, когда она потянулась за документами. Господи. Неужели гестапо? Если да, документы станут смертным приговором. Женщины обменялись испуганными взглядами, и позади себя Ирена услышала приглушенный топот. Подняв палец, она указала им на переднюю дверь. Этот молчаливый жест был красноречивее всяких слов. Минуту, — говорил он, — дай мне всего одну минуту. Пани Зусман кивнула и медленно, нарочито шумно, стала подходить к двери. Иду, дорогие, иду. На счету была каждая секунда. Пациенты в ожидании пригнулись, в случае необходимости собираясь бежать, и Ирена быстро улыбнулась доктору, пытаясь его успокоить. Пока пани Зусман возилась с замком, к явному неудовольствию ожидавших за дверью, Ирена с пятью беженцами выскользнули через заднюю дверь. Резкий, холодный воздух больно колол легкие, пока они бежали к лесу.

Они рассеялись по всем направлениям, и на тихой полянке Ирена наконец остановилась с тяжело бьющимся сердцем. Остальные теперь далеко в лесу. Никто из них не вернется в дом, пока не будет известно, что с пани Зусман, и Ирена знала, что шансы еврейской матроны выжить не слишком велики. Но она не могла оставить старую тетушку, не узнав, что с ней. Ирена аккуратно спрятала бумаги в листве, затем стала тихо подбираться обратно к домику.

Сцена, разворачивающаяся на пороге, поразила ее. Уперев руки в бока и со сверкающими от ярости глазами, пани Зусман на чем свет стоит костерила нежданных гостей. Ирена тут же поняла, что это не немцы, а польские вымогатели. Мы знаем, что у вас здесь еврейское логово. Платите, либо мы все расскажем. Пани Зусман отлично знала, что если дать им хоть что-то, то навсегда попадешь к шантажистам в лапы. Когда у нее не останется денег, они все равно сообщат в гестапо, а с немцами договориться уже не получится. Поэтому пани Зусман собралась с силами и, памятуя о том, что лучшая защита — это нападение, напористо ринулась в контратаку: Да как вы смеете беспокоить честную католичку! — в гневе кричала она. — Вы, грязные бандиты! Уж я позабочусь о том, чтобы вас всех сегодня же забрало гестапо за то, что вы являетесь сюда и оскорбляете пожилую женщину![260]

Шантажисты в шоке застыли на пороге, не зная, что делать дальше, а пани Зусман продолжала возмущенно осыпать их проклятиями. В полном замешательстве шмальцовники переглянулись, затем повернулись и побежали обратно к дороге. Вслед им несся пронзительный голос пани Зусман, приказывающий сию же секунду вернуться обратно. Когда Ирена, убедившись, что они исчезли, вышла из тени, они с пани Зусман до слез смеялись над ее отчаянной храбростью. В самой ситуации, впрочем, не было ничего смешного. Их укрытие, как выражались тогда, «спалили». Когда на Свидер опустились сумерки, Ирене нужно было решить, где она сможет в один момент спрятать шестерых евреев.

За ответом Ирена обратилась к тем, кто был тогда к ней ближе всего: Марии Кукульской и Адаму. Ирена знала, что в случае чего Мария сможет найти убежище в том числе и для Романа Базечесы.

Мария Кукульская тоже была одной из девочек доктора Радлиньской, во всяком случае до известной степени. До войны она считалась любимой студенткой теоретика образования и профессора в области преподавания социальной работы доктора Владислава Спасовского, коллеги и друга Хелены Радлиньской. Но знакомы они с Иреной были уже несколько лет по собраниям Польской социалистической партии. Учитель по образованию, Мария преподавала в подпольном университете, но важнее было то, что у нее была дочь-подросток Анна, «миловидная» девушка с русыми волосами и доверчивым, легкомысленным нравом. Эта подростковая импульсивность в ту зиму едва не стоила жизни Адаму и Ирене.

Началось все просто. До войны Варшава носила гордое прозвище «Восточный Париж», и в конце 1942 года город все еще украшали аккуратные, романтичные пестрые скверы. В одном из таких Анна однажды гуляла под руку с подругой. Во время прогулки Анна заметила, что на них смотрят двое симпатичных молодых поляков, без дела болтавшихся тут же, в сквере. Звали их Юрек и Ежи. Юрек тут же положил глаз на Анну. С очаровательной юношеской непосредственностью он не сводил с нее взгляд[261]. Вскоре их глаза встретились, и не прошло и пяти минут, как все четверо гуляли уже вместе. Анна была приятно поражена. Надеясь продолжить это приятное общение, она с легкомысленной доверчивостью пригласила обоих мальчиков домой познакомиться с мамой и их жильцами, адвокатом по имени Адам и врачом по имени Роман. Когда Анна вприпрыжку вбежала в квартиру номер 15 по Марковской улице вместе с двумя молодыми незнакомцами, Ежи сразу увидел на лице ее матери выражение настоящего ужаса. Она поспешила в заднюю спальню, и оттуда какое-то время доносился возбужденный приглушенный шепот.

Когда дверь наконец открылась, мальчиков встретила маленькая блондинка со сверкающими голубыми глазами. Мария взглядом укоряла Анну, которая покорно последовала за рассерженной матерью по коридору. Юрек видел, что их приход вызвал у Анны большие проблемы. Но Ежи смотрел только на эту маленькую женщину, стоящую сейчас перед ними. Он видел, что она быстро оценивает ситуацию. Возможно, говорил он через семьдесят с лишним лет, Ирена Сендлер действительно смогла понять, что перед ней два еврейских подростка, недавно сбежавших из гетто. И в сквере они слонялись только потому, что им больше некуда было пойти. Юреку и Ежи чудом удалось скрыться во время облавы гестапо в убежище на улице Идзиковского. Они пробрались через окошко на чердаке и сбежали. Может, Ирена и правда поверила в ту дикую историю, что мальчики в тот момент рассказали, намекая, что они храбрые бойцы польского Сопротивления. В любом случае парни были хорошими актерами. Юрек как-то слышал совет одного старого мудрого человека, что ключом к выживанию за пределами гетто будет забвение. «Забудь, что у тебя есть хоть что-то общее с евреями[262]. Действуй так, словно тебя они вообще не волнуют». Так он отныне и поступал. Но если вы спросите Ежи — зовут которого сегодня Йорам Гросс и живет он в Австралии, — он расскажет вам, что от проницательных глаз Ирены Сендлер мало что могло укрыться. Ирена выслушала их, затем кивнула. И все решилось. Мальчикам не просто позволили остаться, они вскоре стали частью большой семьи Ирены, Адама и Марии.

Когда Адам и Роман вышли из задней спальни встретить их, Ежи сразу понял, почему их приход вызвал у Марии такую панику. Адам Цельникер был евреем. Как и Роман Базечеса[263].

Роман Анны и Юрека развивался, и молодые люди часто приходили в убежище Адама и выходили из него. И каждый такой раз был связан с риском. Но самую большую опасность для Адама представляла сама Ирена. Сейчас она была в подполье крупной фигурой и отвечала за восемь или девять разбросанных по всему городу убежищ, продолжая спасать из гетто еврейские семьи и пряча сотни и сотни детей. Гестапо уже охотилось за Иолантой, пока еще не зная, что ею была Ирена.

Ирена всегда внимательно следила за тем, куда идет, чтобы убедиться, что за ней нет хвоста, но полностью быть уверенной в том, что за ней действительно никто не наблюдает, было невозможно. Если бы она ошиблась, то однажды могла привести немцев прямо к Адаму. Было бы мудрее держаться подальше от дома Марии — отделить любовь от «дела», — но Ирена не могла этого сделать. Ей была невыносима сама мысль жить в гнетущей неопределенности, отдельно от человека, которого она любила. Адам же не мог сидеть без дела.

Поэтому квартира Марии Кукульской стала постоянным местом встречи ячейки «Жеготы»[264]. Мария была вовлечена во многие стороны деятельности сети Ирены и занималась бо́льшим, чем просто прятала Адама и Романа. А это значило, что они обе очень волновались о мерах предосторожности. Чтобы подстраховаться, женщины разработали сложную систему кодов и условных сигналов. Подходя к Праге, Ирена всегда внимательно всматривалась в лица праздношатающихся незнакомцев и бросала взгляды на свои отражения в витринах магазинов, чтобы понять, нет ли за ней слежки. Район был опасным. В доме номер 18 по Марковской улице, в двух шагах от немецких казарм, на старом монетном дворе подпольщики изготавливали поддельные немецкие печати и документы[265]. Иногда беспокойство Ирены будет доходить до паранойи, и она будет менять свой маршрут в последнюю минуту, ныряя в прачечную или магазин. Еще чаще в таких случаях она будет сворачивать на несколько кварталов к северу, чтобы увидеться с друзьями из Варшавского зоопарка, доктором Яном Жабинским и его женой Антонией, коллегами Ирены по Сопротивлению[266]. Двери семейного оштукатуренного домика были всегда открыты для Ирены, и она частенько навещала его хозяев и других членов «Жеготы»[267]. Но видеться с Адамом в эти дни она не могла.

В те дни, когда Ирена была уверена в отсутствии слежки, она внимательно смотрела, появился ли условный знак на окне дома Марии. Он означал, что все чисто: в коридорах не толпились назойливые соседи; не появлялись ни гестаповцы, ни шантажисты.

[248] Teresa Prekerowa, Żegota: Commission d’aide aux Juifs, Polacy Ratujący Żydо́w w Latach II Wojny Światowej, IPN (Instytut Pamięci Narodowej), Warsaw, 2005, http://ipn.gov.pl/__data/assets/pdf_file/0004/55426/1–21712.pdf.

[249] Marcin Mierzejewski, «Sendler’s Children», Warsaw Voice, September 25, 2003, www.warsawvoice.pl/WVpage/pages/ article.php/3568/article.

[250] Teresa Prekerowa, Konspiracyjna Rada Pomocy Żydom w Warszawie, 1942–1945, Warsaw: PIW, 1982. Отдельные главы переведены на английский язык польско-еврейским Heritage Foundation of Canada, www.polish-jewish-heritage.org/eng/teresa_preker_chapters1–2.htm.

[251] Irena Sendler, «Youth Associations of the Warsaw Ghetto».

[252] Teresa Prekerowa, Konspiracyjna Rada Pomocy Zydom w Warszawie.

[253] Ibid.

[254] Ibid.

[255] Ibid.

[256] Bohdan Hryniewicz, My Boyhood War: Warsaw: 1944, Stroud, UK: The History Press, 2015.

[257] Шмальцовники — этнические поляки, промышлявшие выслеживанием евреев, шантажировавшие их и тех, кто их укрывал, угрозами выдать немцам за официально установленное вознаграждение. Название происходит от немецкого слова Schmalz («сало») и было связано с глаголом «смазывать, подмазывать», который в разговорной речи обозначал дачу взятки, отступных. Само польское слово szmalec (по сути «смазка») употреблялось в значении «шантаж». ― Прим. переводчика.

[258] Magdalena Grochowska, «Sendler’s List».

[259] Irena Sendler, «O Pomocy Żydom», Lewicowo.

[260] Ibid.

[261] Jerzy Korczak, Oswajanie Strachu, Warsaw: Wydawnictwo Muza, 2007.

[262] Jerzy Korczak, Oswajanie Strachu.

[263] «Otwoccy Sprawiedliwi»,Gazeta Otwocka, July 2012, www.otwock.pl/gazeta/2012/sprawiedliwi.pdf.

[264] Ibid.

[265] Guide to Praga, «Building of the Mint», www.warszawskapraga.pl/en/object_route.php?object_id=332.

[266] Alanna Gomez, «Jan and Antonia Zabinski: The Zookeepers», Canadian Centre for Bio-Ethical Reform, www.unmaskingchoice.ca/blog/2013/01/18/jan-and-antonia-zabinski-zookeepers.

[267] Vanessa Gera, «New Exhibition at Warsaw Zoo Honors Polish Couple Who Saved Jews During World War II», Haaretz, April 11, 2015, www.haaretz.com/jewish-world/jewish-world-features/1.651285.