Дети Ирены: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Именно об этом весь июль снова и снова говорил Ирене нахмуренный лоб Адама, и она пыталась унять свою тревогу. Иногда тревога смешивалась с чем-то вроде ревности. Ночами в своей узкой постели, слушая трудное дыхание матери, Ирена молилась. Ее губы беззвучно шептали слова, когда она просила о жизни — и любви Адама.

К концу месяца все стало еще хуже. Когда в конце июля в Варшаве застрелили тетку Адама, Дору, по-видимому, неподалеку от того дома, которым она и дядя Якуб владели вместе с членами семьи Микельберг, Адам был шокирован[204]. После того как семья узнала о гибели в Отвоцке его восемнадцатилетней кузины Йозефины, застреленной нацистами, их парализовал страх[205]. Сколько времени еще должно пройти, прежде чем очередной жертвой немцев или их депортации станет, например, мать Адама? Ирена без устали убеждала его, что сможет найти безопасное убежище для него и Леокадии, и Адам наконец сдался.

Спасение Леокадии было делом опасным, но осуществимым, и тем же летом мать Адама покинула гетто. Самым трудным было пересечь границу, но, когда женщина оказалась на арийской стороне с новым удостоверением личности, ее выживание целиком и полностью зависело от того, насколько убедительно она будет играть роль полячки. В любом случае обрезанному еврейскому мужчине, чью религиозную принадлежность можно было определить без труда, грозила еще большая опасность. Спасение Адама стало проблемой еще и по другой причине. Хотя новые польские документы превратили его в поляка Штефана Згжембского, внешность явно говорила о другом. Адаму нужно было скрываться постоянно и ото всех, кроме своих кураторов и — если она сможет устроить это — самой Ирены. Она отчаянно хотела найти для него безопасное место, где они смогут быть вместе, и это было самым сложным элементом уравнения.

Поэтому Ирена обратилась к одной из своих старых университетских подруг, уже вовлеченной ею в свою сеть. Мария Кукульская заведовала «комнатой экстренной помощи» для спасенных детей, расположенной в районе Прага в просторном доме, который она делила с дочерью-подростком. Поднимаясь по лестнице в дом Марии, Ирена спрашивала себя: «Может ли она просить об этом друга, даже такого храброго и дорогого для нее?» Она не станет притворяться. Она попросит ее рискнуть своей жизнью и жизнью дочери, чтобы спасти Адама. От страха у нее мороз шел по коже. Она сжимала в ладонях чашку горячего чая, который предложила ей Мария. Та посмотрела на подругу и вдруг рассмеялась. Ты же любишь его, ведь так? Ирена тоже рассмеялась и кивнула. В этом случае вопросов больше не было. Разумеется, Адам сможет поселиться в свободной спальне Марии.

Тем летом Регину Микельберг, как и многих других на Умшлагплац, затолкали в железнодорожный вагон. Как только за плотно прижатой друг к другу массой людей захлопнулась дверь, Регине стало плохо. Пока вагон медленно удалялся от Варшавы, криков ужаса и растущего зловония для хрупкой тридцатилетней женщины было уже слишком. У нее все еще была сестра в гетто. У нее все еще была семья. И возможно, если она действительно была первой женой Адама, у нее все еще был муж, которого она может вернуть, несмотря на то что связи между ними сильно ослабли. Какова бы ни была правда, Регина знала Адама и Ирену, и отчасти именно это спасет ей жизнь. Только бы ей освободиться, а уж Янка Грабовская и Ирена найдут, где ее спрятать. В удушающей жаре тесно набитого вагона тусклый свет падал только через маленькое вентиляционное окошко. Оно было очень узким, но и Регина была девушкой стройной и упрямой. Она подтянулась, а мужчина внизу позволил ей поставить ногу ему на плечо. Его печальный, понимающий взгляд заставлял ее рискнуть. Мощным рывком Регина протиснулась через окошко, скатившись на рельсы. Не оглядываясь, она побежала назад в темноту, пока громыхающий поезд удалялся в сторону Треблинки.

Ирена пробовала найти Ракель Розенталь, еще одну девушку из круга доктора Радлиньской и лидера молодежного центра, и на сердце у нее становилось все тяжелее. Ее нигде не было. Это означало, что она могла быть в тех страшных вагонах, отправляющихся на восток. Сердце Ирены сжалось при ужасной мысли: скорее всего, Ракель — яркая, шумная Ракель — добровольно отправилась с депортированными, в надежде разыскать свою пропавшую пятилетнюю дочь. Как и все в гетто, она жила в ежедневном кошмаре. Стоило ей отвернуться, и вся семья исчезла на Умшлагплац. У Ракели был мощный мотив последовать за ними.

Потеря дочери выбила Ракель из колеи. Это горе усиливал еще один неумолимый факт. Исчезновение ее дочери было обстоятельством, позволившим ей пережить то лето. Во время облав «мало кто беспокоился о детях», рассказывала одна молодая еврейская женщина[206]. Дети «слонялись вокруг, невидимые в толпе» во время уличных «селекций». Матери с детьми и все, кто был старше тридцати пяти лет, сразу же отбирались для отправки на железнодорожную станцию. Дети, которые слишком хорошо понимали, как высоки ставки, бежали от своих родителей, чтобы спасти их. «Какими же мудрыми и понимающими были они, эти крошки, — вспоминает та молодая женщина, — пытаясь убедить своих матерей жить дальше без них».

Ирена искала, искала и в конце концов потеряла надежду. Но Ракель по счастливой случайности оказалась тем летом среди выживших. Прикрепленная к рабочей команде, уходящей каждое утро за стены гетто для рабского труда, Ракель оцепенела от горя. И Ирена была права насчет того, что она даже не станет беспокоиться о собственном выживании. Она не пошевелит и пальцем ради спасения своей жизни после того, как не смогла уберечь свою дочь. Однако другие члены рабочей команды были решительно настроены бежать, и в конце смены, когда охрана на мгновение отвернулась, молодой человек наклонился к ней и быстро прошептал: Мы покидаем гетто. Будь готова. И вдруг все вокруг бросились кто куда, и Ракель обнаружила, что стоит на незнакомой улице «арийской» стороны города. Больше всего она хотела найти свою дочь. Где искать ее, она не знала, поэтому просто бродила весь вечер по улицам, готовая умереть и желая, чтобы кто-нибудь застрелил ее. Близился комендантский час, и ждать ей оставалось недолго. Но вдруг какая-то девушка, перебегавшая дорогу, остановилась прямо перед ней. Ракель! Ракель подняла глаза и узнала полячку, с которой встречалась несколько раз еще до войны на собраниях социалистической партии. Молодая женщина — сейчас, как и Ирена, участник Сопротивления — тут же поняла, в какой опасности находится Ракель. Пойдем со мной, я знаю безопасное место, где мы можем спрятать тебя. Ракель безропотно позволила отвести себя туда.

Ирена неделями искала свою подругу после ее исчезновения из гетто, но все впустую. Однако, как и Але, Ракели было суждено стать героиней. Она присоединилась к своей польской подруге на «арийской» стороне и всю войну будет яростно сражаться в Сопротивлении.

Оставалась еще Ева Рехтман. Как и Ала, Ева не могла оставить детей своего молодежного кружка — только не теперь, когда даже малышей ежедневно увозили в лагеря. По словам Ирены, Ева была «их матерью, отцом, сестрой и другом… Они же, в свою очередь, были для нее величайшим утешением»[207]. Из четырех подруг, сидевших словно целую вечность назад за столиком уличного кафе, смеясь и болтая, Але, Ракель и Ирене — если не считать их личных трагедий — повезло, повезло остаться в живых. Еве тем страшным летом посчастливилось меньше.

«В тот, казалось бы, чудесный теплый день, — вспоминала позднее Ирена, — орды вооруженных до зубов немецких солдат оцепили «маленькое гетто», где работала Ева[208]. Она вместе с сиротами оказалась в ловушке среди перекрытых улиц. Ирена, едва услышав об этом, собрала людей для спасательной операции, готовая рискнуть чем угодно и придумать самый дерзкий план, но спасти Еву и детей от депортации. У нее в распоряжении была даже и не нужная пока на Умшлагплац машина «Скорой помощи». Пока Ирена искала Еву по всему гетто, руки ее дрожали. Может быть, им снова удастся уловка с Умшлагплац. Может быть, она сможет убедить охранников, что Ева слишком слаба, чтобы ехать. Или они ее где-нибудь спрячут, ведь они уже столько раз проделывали это с детьми. У Ирены не было четкого плана, но у нее была миссия. Пользуясь повязкой эпидемиологического контроля, она спорила с охранниками, убеждая их, что она уполномочена провести здесь срочные медицинские процедуры. Лишь бы найти Еву. Когда им отрезали один путь, они в спешке стали искать другой, делая все, чтобы добраться до закрытых улиц.

За шлагбаумами лаяли собаки и слышались выстрелы. Кто-то выкрикивал приказы. Раздался крик. И вновь пугающая тишина. Один молодой охранник, казалось, начал колебаться, когда Ирена умоляла их пропустить, но, поразмыслив, решил все же этого не делать. Везде им было отказано во входе в заблокированный на время Aktion квартал. Позднее, в тот жаркий августовский день, затерявшуюся в толпе Еву Рехтман затолкали на Умшлагплац в вагон для перевозки скота, двери которого накрепко связали проволокой. В отличие от Регины, ей не удалось в последний момент выбраться через окошко. Ева Рехтман погибла в августе в Треблинке в одной из тех облицованных белым кафелем «душевых».

Ирену преследовали ночные кошмары. Они становились все страшнее, и она, просыпаясь, чувствовала себя разбитой. В этих снах всегда было одно и то же ощущение ужаса и беспомощности. Но Ирена слышала и кое-что еще, слабый лучик света среди этих бесконечных пыток: голос ее подруги Евы, говоривший с ней вновь, «ласковый, тихий и успокаивающий»[209].

Все, что было до этого — работа с подпольными сетями, контрабанда, секретность, — стало ничем по сравнению с размахом потерь и творящихся преступлений. Более того, в середине августа депортации, как выяснилось впоследствии, не достигли еще даже половины своего масштаба. Они будут длиться весь следующий месяц с ужасающей интенсивностью. Ирена будет идти за немцами след в след в ярости и негодовании от неслыханного насилия. «Очень быстро мы поняли, что единственный способ спасти детей — просто брать и вытаскивать их из гетто», — повторяла она с непреклонной, стальной твердостью[210].

Глава девятая

Последняя миля

Тем летом для упорядоченного проведения депортации гетто разделили на отдельные районы, и через три недели после ее начала были расклеены листовки, приказывающие всем жильцам района, включающего улицу Электоральную и Лешно, покинуть свои дома и прийти на перекличку утром 14 августа 1942 года.

К этому дню в Треблинку на смерть было отправлено 190 000 человек. В гетто больше не было уличных рынков, лишь тонкий ручеек провизии проникал в него через подпольные каналы. Многие голодали неделями, и кто-то даже по собственной воле отправлялся на платформу по одной простой причине: немцы изменили стратегию, пообещав «добровольцам» большие пайки с хлебом и мармеладом.

«И что, если на востоке нас ждет смерть?» — спрашивали семьи. В гетто смерть их ждала определенно — от голода. Часто они были настроены остаться вместе любой ценой. Сестры-близнецы еврейского актера, которого Ала и Нахум спасли на Умшлагплац, Ракель и Сара, были среди тех, кто решился идти на платформу добровольно. Йонас и его жена Диана умоляли их передумать. Ала уже спасла одну из сестер от смерти. Но это лишь усилило их страх и решительность. «Они не могли представить, как будут жить друг без друга», — позднее говорил Йонас[211]. Если им суждено погибнуть, то погибнут они как сестры. На Умшлагплац потрясенные свидетели из Сопротивления рассказывали об очередях из сотен добровольцев, терпеливо ожидающих погрузки. Они ждали целыми днями, окруженные вооруженной охраной. Людей было очень много: по сообщению очевидцев, «поезда, отправляющиеся теперь дважды в день с 12 000 человек в каждом, не могли их вместить»[212]. Почти все они были убиты в Треблинке, включая Ракель и Сару.

Другие предпочитали скрываться во время облав в подвалах и на чердаках. Даже те, кто имел разрешение на работу или документы юденрата, старались не рисковать быть замеченными, когда квартал опустел. Еврейским полицейским приказывали каждому доставлять по семь человек ежедневно — либо самим занять в вагоне место недостающих. «Никогда прежде, — вспоминали выжившие, — никто не был столь неумолим в проведении Aktion, как еврейские полицейские»[213].

Среди прочих во время облав на Электоральной улице поймали и десятилетнюю девочку. Катажина Мелох к тому времени уже стала сиротой. Ее отец Максимилиан погиб в 1941 году, когда нацисты оккупировали Белосток. К тому моменту немцы и Советы уже воевали друг с другом. Катажина и ее родители, у которых были советские паспорта, могли бы бежать. Но девочка в июне находилась в летнем лагере, и Ванда не могла уехать без нее. Максимилиана призвали на фронт, где он и погиб, а Катажину вместе с матерью и другими евреями немцы поместили в городское гетто. Посреди ночи Ванда то и дело будет трясти спящую дочь, спрашивая ее: Ты помнишь? Девочка знала ответ наизусть: Улица Электоральная, 12. Это был адрес семьи ее матери в Варшаве. Ты должна будешь найти дорогу туда, если со мной что-то случится. Если останешься одна, вспомни о своем дяде.

И однажды это случилось. Ванда видела, как меняется Белосток, и ей не нравились эти перемены. Советы теперь были врагом Германии, и немцы активно разыскивали коммунистов. Наконец они пришли и за Вандой. «Коммунистка», — сказал гестаповец, тряся ее паспорт[214]. И затем, дочитав до конца: «А, ну и конечно, еврейка!» Ванда умоляла его оставить их в покое. Ей было плевать на политику, она всего лишь хотела спасти свою дочь. «Я обычная мать, поймите», — умоляла она его. Но гестаповец приказал посадить ее в коляску мотоцикла, и больше Ванду не видел никто. Катажину забрали в приют в гетто, и она последовала наставлениям матери. Девочка написала письмо своему дяде, Яцеку Голдману, и семья матери забрала ее в варшавское гетто. Зимой 1941/42 года Катажина в одиночку совершила путешествие из Белостока в Варшаву.

К маю 1942 года, когда Катажине исполнилось десять лет, он жила в варшавском гетто в переполненном доме, который занимала семья ее дяди Яцека и бабушка Микелина. У Катажины не осталось ни матери, ни отца, поэтому в день ее рождения праздник устроил дядя Яцек — на крыше сожженного здания госпиталя Святого Духа, где тридцать два года назад на свет появилась Ирена и где когда-то работал Станислав Кшижановский.

Однако к августу в той квартире семьи уже не было. Дядя Яцек нашел им всем убежище в дымоходе среди руин госпиталя, где немцы не смогли бы их найти во время депортации. Утром 14 августа Катажина должна была прятаться именно здесь. Но ей было всего десять, и вместо этого она играла в камешки с другими детьми. Внезапно Катажину заметили еврейские полицейские, решив, что она легкая мишень. Один из них грубо схватил девочку, она отчаянно закричала. Но мужчина, крепко держа ее, потащил плачущую Катажину к стоящей неподалеку группе детей и женщин, предназначенных к отправке на Умшлагплац.

Прячась среди осыпавшихся кирпичей и последних пожитков семьи, Микелина услышала испуганные крики внучки. Но что она могла сделать? Женщина осторожно, тихо вышла из тени. Она работала в еврейском госпитале, а значит, находилась под защитой юденрата. Отпусти ребенка. У нее есть документы. Полицейский взглянул на пожилую женщину и отвернулся без всякого интереса. Микелина уже лишилась Ванды. Но дочь Ванды она не может позволить себе потерять. Микелина быстро поймала взгляд Катажины. Где-то вдалеке послышался шум. Когда мужчина на мгновение отвернулся, Микелина энергичными жестами показала внучке: Беги! Беги быстро! И Катажина побежала. Оттуда, где она спряталась среди груды кирпичей и искореженного металла, она наблюдала, что будет дальше. Вместо нее полицейский командир крепко схватил Микелину и толкнул ее, упирающуюся, к общей группе, отправляемой на железнодорожную платформу.

На Умшлагплац Микелина сразу оказалась среди разгоряченной и напуганной толпы и долго ждала на солнцепеке. Затем среди колючей проволоки она неожиданно увидела белый халат и человека со знакомым лицом. Это мог быть Нахум Ремба, но с еще большей вероятностью его коллега Ала. В следующее мгновение Микелина почувствовала, что ее подталкивают в сторону временной клиники. Позднее она сама не могла сказать, как так получилось, но, когда вечером поезда отправились в сторону Треблинки, Микелины в них не было. К утру она уже вернулась к дымоходу, в котором пряталась.

Отчаявшись дождаться Микелину той ночью, семья ютилась в своем убежище, строя экстренные планы. Дядя Яцек говорил, что они должны покинуть гетто, присоединиться к партизанам и сражаться за прекращение этого безумия. Одна из тетушек Катажины говорила, что продолжит cкрываться вместе с детьми. Дядя Яцек так никогда и не вернется из леса, и близким Катажины придется выживать поодиночке в течение нескольких месяцев, пока их не поймают. Но Катажины с ними уже не было. Ее спасение пришло оттуда, откуда не ждали, а все благодаря старой подруге матери.

До войны Ванда Голдман преподавала латынь, и одной из ее студенток была девушка из рабочей семьи в городке Лодзь по имени Ядвига Салек. Ванда и Ядвига, учительница и ученица, вскоре стали подругами, а затем жизнь развела их, разбросала. Ядвига переехала в Варшаву, где в 1930-х годах стала учителем в школе-интернате доктора Корчака в Жолибоже на северной окраине города. Она влилась в польское социалистическое движение и в конце концов стала городским социальным работником в отделении, подбиравшем приемные семьи для сирот. В 1942 году ей был тридцать один год, фамилия ее после замужества стала Денека, и она была одной из первых соратниц Ирены Сендлер. Именно Ядвига, Ала и Ирена спасут Катажину.

Весь август Ирена и Ала в страшной спешке выносили детей из гетто. Именно в следующие полгода, с августа 1942-го по январь 1943-го, было спасено большинство из вынесенных ими детей. «Мы наблюдали ужасные сцены, — вспоминала о том времени Ирена[215]. — «Отцы соглашались, но матери чаще всего нет. Иногда нам приходилось покидать эти несчастные семьи без детей, а вернувшись на следующий день, обнаруживать, что всех отправили на железнодорожную станцию Умшлагплац для транспортировки в лагерь смерти». Эти сцены повторялись вновь и вновь в ночных кошмарах Ирены. Они будут преследовать ее всю оставшуюся жизнь. Выжившие в те годы в Варшаве — особенно выжившие в гетто — тоже говорят о постоянно преследующих их призраках прошлого. Единственным плюсом во всем этом было то, что немцы, занятые отправкой в лагеря сотен человек со станции, о гетто на время забыли. Друзья воспользовались этим, чтобы вывести из него как можно больше детей.

Одним из спасенных тогда детей была Катажина. Сегодня она журналистка на пенсии, живущая в Варшаве, и до сих пор не может сказать, случайно ли Ядвига Денека узнала дочь своей подруги или же она пришла в гетто специально ради нее. Как и у Ирены, у Ядвиги был «эпидемический» пропуск для беспрепятственного входа и выхода из гетто, и она пользовалась этим для спасения детей. Может быть, Ала и Нахум узнали о ребенке на Умшлагплац от Микелины и связались с Иреной и Ядвигой? Сегодня Катажина помнит только то, что в один из дней, с 20 по 25 августа, когда нацисты были заняты ликвидацией евреев в Отвоцке, в депортациях наступило краткое затишье, Ала вывезла ее на «арийскую» сторону в машине «Скорой помощи»[216]. За воротами ждала Ядвига. Катажина поднялась вместе с подругой своей матери по лестнице в небольшую квартирку на улице Обозова, 76, в районе Коло, где у Ядвиги и ее брата Тадеуша находилась «комната экстренной помощи» для детей Ирены. «Я покинула гетто очень жарким летом», — рассказывает Катажина (1942 год)[217]. «Из той квартиры в районе Коло я помню только зреющие за окошком крупные помидоры. Я заметила их потому, что в гетто ты, как правило, не обращаешь внимания на то, зима за окном или лето».

Такие «комнаты экстренной помощи» — «центры защитной готовности» — были столпами в системе спасения еврейских детей, и таких центров по всему городу было не меньше десятка[218]. В квартире Ядвиги периодически всю войну прятались две еврейские семьи с маленькими детьми, и люди сновали там постоянно[219]. Еще одна семья жила у Ирены. Яга Пиотровская вместе с мужем спрятали в своей квартире во время оккупации в общей сложности больше пятидесяти человек. Дети прятались у старых друзей Ирены Станислава Папузинского с Зофьей Ведрыховской, у Марии Палестер и Марии Кукульской. Они оставались у активистки Изабелы Кучовской, заведующей приютом Владиславы Мариновской и Станиславы Буссольд. Были и другие люди. Все они брали спасенных из гетто еврейских детей к себе домой и ухаживали за ними первые часы и дни, пока не находили новые семьи и новые документы. Некоторые прятали детей годами, а после войны становились для них приемными родителями.

[204] Dekret Bieruta database, www.kodekret.pl/Dekret-Bieruta.pdf.

[205] United States Holocaust Memorial Museum, «Sąd Grodzki w Warszawie, Akta Zg.1946 (Sygn. 655)», 1946–56, RG Number RG‑15.270M, Accession Number 2013.241, Archiwum Państwowe w Warszawie, http://collections.ushmm.org/findingaids /RG‑15.270_01_fnd_pl.pdf.

[206] Vladka Meed, On Both Sides of the Wall, перевод Steven Meed. Washington, DC: Holocaust Memorial Museum, 1999.

[207] Irena Sendler, «Youth Associations of the Warsaw Ghetto».

[208] Ibid.

[209] Ibid.

[210] Ibid.

[211] Yisrael Gutman, Ina Friedman, The Jews of Warsaw, 1939–1943: Ghetto, Underground, Revolt, Bloomington: Indiana University Press, 1989, 218.

[212] Władysław Bartoszweski, The Warsaw Ghetto. См. также Abraham Lewin, A Cup of Tears: A Diary of the Warsaw Ghetto, ed. Antony Polonsky, Waukegan, IL: Fontana Press, 1990; см. эпизоды про июль 1942 года.

[213] Marek Edelman, «The Ghetto Fights».

[214] The Last Eyewitnesses, 111.

[215] Marilyn Turkovich, «Irena Sendler», September 29, 2009, Charter for Compassion, http://voiceseducation.org/category/tag /irena-sendler. Сюда входят выдержки из интервью с Иреной Сендлер и архивные видеоматериалы.

[216] Marcin Mierzejewski, «Sendler’s Children», Warsaw Voice, September 25, 2003, www.warsawvoice.pl/WVpage/pages/article.php/3568/article; также материалы на основе личных интервью.

[217] Marcin Mierzejewski, «Sendler’s Children», Warsaw Voice, September 25, 2003, www.warsawvoice.pl/WVpage/pages/ article.php/3568/article.

[218] «The 72nd Anniversary of the Creation of the Council to Aid Jews», Jewish Historical Institute, Warsaw, December 3, 2014, www.jhi.pl/en/blog/2014–12–03-the‑72nd-anniversary-of-the-creation-of-the-council-to-aid-jews.

[219] Михалина Таглихт и ее пятилетняя дочь Броня жили вместе с семьей Пиотровских в 1943 году. Позднее Броню спрятали в доме родителей Ядвиги в Пёнках, примерно в восьмидесяти километрах от Варшавы, а самой Михелине нашли убежище в Варшаве. Также какое-то время у Пиотровских жил Ян Челубский со своей беременной женой.