Дети Ирены: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Тогда, в 1942 году, благодаря Яну Добрачинскому и его кодовым подписям на бумагах для передачи, детей посылали в монастырские убежища, как только находили им новые «польские» документы. Десятки детей нашли пристанище в детском доме отца Бодуэна; еще больше прошло через приют и попало к приемным семьям с помощью Владиславы Мариновской и Яги Пиотровской. Некоторых разместили в религиозных семьях в Отвоцке, и больше тридцати детей спрятали в приюте при женском монастыре в селе Турковице. Местный инспектор знал о них, но согласился закрыть глаза при условии, что у детей будут пусть фальшивые, но убедительные польские документы[220].

Когда Катажина получила новые бумаги, она стала Иреной Дабровской, дочерью неизвестной полячки Анны Гаски, и в свидетельстве о рождении ей было на год больше[221]. Все это она должна была выучить наизусть. Малейшее отклонение — все, что могло выдать еврейку, — стало бы роковым. К счастью, Катажина с детства учила польский язык, в противном случае спасти ее было бы гораздо труднее. Почти все дети, которых тогда в конце лета и начале осени вытащила ячейка Ирены, происходили из ополячившихся еврейских семей, и если они не были совсем уж маленькими, то чаще всего неплохо говорили по-польски.

Дальнейший путь Катажины был стандартным. Она отправилась в детский дом отца Бодуэна как ребенок, требующий «особого ухода», после чего монахини передали ее сестрам монастыря в селе Турковице. Прежде всего в «комнате экстренной помощи», а затем и в монастырском приюте, светловолосые женщины обучали ее всем необходимым обрядам и молитвам, которые полагалось знать молодой католичке. В монастыре каждое утро, осветляя ее темные волосы, монахини туго перевязывали их белыми лентами, вновь и вновь требуя повторять катехизис. Для ребенка запомнить все это не составляло труда; сложнее было забыть. Забыть все, что она видела в гетто; забыть свою семью, опыт и язык. Любой из спасенных еврейских детей не должен был ничем выдать свою подлинную личность, ведь повсюду их поджидала угроза. Но еще чаще она исходила от невинной болтовни других детей.

Часто спасенных из гетто детей крестили, и они «становились» католиками. Благодаря этому обряду за ними закреплялся целый набор подлинных церковных записей и документов, которые уже не нужно было подделывать. Иной раз, впрочем, родители отрицательно качали головами, когда Ирена говорила им, что крещение поможет спасти и поможет спрятать детей. Для таких родителей переход в другую веру был непреодолимым препятствием. Еврейский закон в этом смысле выражается абсолютно ясно, говорили ей ортодоксальные отцы. Мы не можем изгнать детей из еврейского народа только ради того, чтобы им удалось выжить сейчас. Еврейская община в гетто активно обсуждала этот вопрос, обращаясь за советом к раввинам. Мы не должны уступать духовному уничтожению наших детей, — говорили евреи друг другу[222]. — Что с того, что мы спасем несколько сотен детей, если больше 300 000 варшавских евреев уже уничтожено? Пусть они погибнут или выживут вместе со всей общиной. Других родителей проблема веры не волновала. Спасите моего ребенка, — говорили Ирене эти люди. — Сделайте то, что должны, чтобы спасти жизнь моей дочери. Внутри еврейского сообщества нарастал раскол, и Ирена с ее сетью оказалась в центре спора. Многое здесь зависело от личного доверия. Отчасти в этом крылась причина того, почему многие из тех, кого спасла Ирена, были сиротами, детьми старых друзей или происходили из ассимилированных еврейских семей.

Разлад возникал и в сети самой Ирены. Сама она набожностью никогда не отличалась, придерживаясь светских ценностей и прежде всего политики активного действия. Но также она росла в окружении еврейской культуры и не могла отрицать ее силы и красоты. Однако Ян Добрачинский и Яга Пиотровская, которые были сейчас близки друг с другом как никогда, оба были ревностными католиками. Благодаря своей вере Ян имел большое влияние на монахинь и глав религиозных семейств. Его авторитет спас немало жизней, и Ирена была благодарна ему за поддержку. Но для Яна и Яги крещение этих детей имело огромное значение само по себе. Поэтому еврейское сообщество стало относить Ирену Сендлер и Яна Добрачинского к разным категориям.

Однажды в 1942 году в контору к Яну без предупреждения пришел скрывающийся на «арийской» стороне незнакомый еврейский мужчина. Этот человек был лидером общины. Он объяснил удивленному Яну, что работает врачом. Хотя история не сохранила имени этого загадочного посетителя, скорее всего им был доктор Адольф Берман, директор CENTOS, организации по опеке над сиротами, отвечающей за молодежные круги гетто[223]. Доктор Берман хорошо знал Ирену и очень ценил ее работу. В отношении же Яна Добрачинского у него были другие взгляды.

Я пришел, чтобы поговорить с вами о проблеме крещения еврейских детей, — прямо сказал доктор Берман. Он появился здесь, невзирая на опасность разоблачения и ареста, и потребовал от имени еврейского сообщества искреннего разговора и какого-то объяснения. Все подполье знало об анонимных социальных работниках, которые помогают укрывать еврейских детей в церковных приютах. Но стали доходить слухи, что этих детей крестят как католиков. Доктор хотел знать, зачем этих детей нужно обращать в другую веру? Какова цель Яна? Ведь все, что нужно детям, это документы и безопасное убежище, откуда их потом заберут семьи.

Ради их же безопасности, — отвечал Ян. — Мне кажется, это очевидно. — Ян пожал плечами и тонко улыбнулся доктору. Он меньше всего сейчас хотел углубляться в философские споры. Крещение было ценой его помощи, и община могла либо принять ее, либо отказаться. Доктор был возмущен. Разумеется, детям нужны документы. Сделайте так, чтобы они получили записи о крещении, чего бы это ни стоило. Но крестить-то их зачем, духовно отсекая тем самым от их корней? Им что, действительно нужно произносить все эти слова? Ян был непреклонен даже на этот счет. Если дети и их родители захотят после войны возвращения к иудаизму, — ледяным тоном ответил он, — этого должен захотеть прежде всего сам ребенок. До того же детей в монастырях будут воспитывать как католиков. Их будут воспитывать как поляков, какими их видел Ян. «Жесткие условия», — проворчал доктор[224]. Ян пожал плечами. Еврейские родители были не в том положении, чтобы спорить.

Ирена оказалась зажата в ловушке посередине. С одной стороны, она понимала, что война есть война. Но с другой, именно она стояла в полуразрушенных домах в гетто, умоляя еврейские семьи доверить ей жизнь их детей. Именно она должна была сообщить семье Беты Коппель, что их ребенок будет крещен. Хеня Коппель не переставала тосковать по своему ребенку. К концу лета она, благодаря работе на фабрике Теббенса, была жива и временами находила возможность позвонить Станиславе Буссольд, у которой прятали ее дочь. В эти минуты Хеня ни о чем не просила, разве что на минутку поднести телефонную трубку достаточно близко, чтобы она могла слышать успокаивающий ее лепет Беты. На другом конце провода Хеня в этот момент тихо плакала. Дважды Хеня, подвергая себя огромному риску, покидала гетто на несколько часов, чтобы проведать свою малышку[225]. Каждая ее частичка болела за дочь. Отец Беты Йозеф был уже мертв. Его застрелили на Умшлагплац, когда он, поняв, к чему все идет, отказался заходить в вагон.

Арон Рохман, дед Беты и отец Хени, тоже чудом пережил лето, и Ирена знала, что он иногда выходит из гетто ранним утром на трудовые работы. Когда той осенью Ирена узнала, что Бету крестят, то поняла, что только она может сказать ему об этом. Как она сможет примириться с собой, если переложит ответственность на кого-то другого? Ирена знала, что Арон и Хеня будут глубоко переживать. Однажды прохладным осенним утром Ирена стояла за блокпостом и ждала, пока рабочая команда Арона, опустив глаза, выйдет из-за поворота. В нарушение приказа, по которому полякам и евреям запрещено было даже заговаривать друг с другом, на мгновение ей удалось переброситься с Ароном парой слов. Я должна вам кое-что сказать. Взгляд Арона был направлен в сторону. Посреди обломков и покрытых следами от пуль разрушенных зданий Ирена смотрела на него, думая, что ее сердце тоже разорвется при виде того, как старик согнулся и заплакал о духовной потере своей маленькой внучки. Ирене оставалось лишь беспомощно стоять. Она потянулась было, чтобы тронуть его за рукав, но еще шаг, и казнили бы обоих. Она повернулась и медленно пошла прочь.

Несколько дней спустя Ирена плакала в одиночестве. Для маленькой Беты пришла посылка. Внутри были тщательно сложенное кружевное крестильное платьице и аккуратно завернутое в оберточную бумагу золотое распятие. Записки не было, да в ней и не было необходимости: семья прощалась со своим горячо любимым ребенком, и все это было куплено ценой продажи последнего, что им удалось сохранить в гетто.

Именно в этом, наконец, состояла разница между Яном и Иреной. Она видела муки еврейских родителей, которых вынуждали согласиться на то, чтобы стереть прежнюю личность их ребенка. Ян никогда не забирал детей из гетто, а Ирена была свидетелем таких сцен ежедневно, иногда по несколько раз в день. Сцены, которые она наблюдала тем летом, она называла не иначе как «адскими». Здесь, в ветхих квартирках, семьи в отчаянии будут раскалываться. Отцы будут говорить «да», деды будут говорить «нет». Матери просто безутешно рыдать. Выбор был слишком тяжелым, и Ирена могла смириться с ним единственным сейчас доступным ей способом. Она обещала родителям, которые доверяли ей своих детей, любым способом сохранить им жизнь. И невзирая на опасности, которые это приносило с собой, список настоящих имен и фамилий спасенных и их семей продолжал расти.

«Список» Ирены, впрочем, никогда не становился материалом голливудских фильмов, и она сначала его даже и не особенно тщательно прятала. Ирена называла его своей картотекой, это была коллекция имен и адресов, написанная шифром, убористым почерком на листках плотно свернутой папиросной бумаги. Все женщины в ее сети вели такие списки, особенно Яга и Владислава; каждая видела, как уходят и приходят десятки детей. Ирена собрала все эти записи вместе, чтобы снизить риски для детей и их приемных родителей, и дома каждую ночь строила планы на случай того, если гестапо внезапно явится с обыском. Каждую ночь она клала эти листы на кухонный стол у окна и тренировалась быстро сбрасывать туго свернутые рулончики в сад внизу. Настоящая картотека — полная картина всей системы — была в любом случае только у нее в голове. Друзья видели лишь отдельные элементы всей картины, и только Ирена знала все целиком или в конкретных деталях. Летом 1942 года отслеживать детей этим хаотичным способом было вполне возможно, потому что к тому моменту, несмотря на героические усилия и немыслимый риск, группа Ирены спрятала лишь пару сотен еврейских детей.

Ведение этих списков требовало, кроме прочего, и хорошей бухгалтерии. Деньги всегда были частью уравнения, и они — точнее, их отсутствие — все больше беспокоили Ирену. Все началось с поиска способов сбора необходимых предметов снабжения и фондов финансовой поддержки в городских социальных службах. Иногда, если удавалось удачно разобраться с документами и правильно их оформить, Ирене платили за заботу о детях из муниципальных средств. Но со временем это становилось все более сложным, поскольку городской бюджет почти полностью истощился. Все чаще и чаще обеспеченные еврейские семьи в гетто, доверяя Ирене, оплачивали содержание своих детей на год вперед. Поэтому она чувствовала себя морально обязанной вести учетные записи для семей, чтобы показать, что она перед ними честна.

Тем летом нужда в деньгах стала особенно острой. Ирена изо всех сил пыталась хоть немного опередить расписание Умшлагплац, и именно в это время внезапно наступил кризис. Немцев все более настораживали нарушения при оформлении документов социальных служб. Ирену и Ирку эти подозрения миновали, но их друга, директора одной из контор, за подобное отправили в Освенцим. За Иреной с каждым днем следили все более пристально. В то время когда тысячи — иногда десятки тысяч — отправлялись каждое утро на Умшлагплац, а тысячи других скрывались, сеть внезапно стала рушиться, деньги заканчивались. Время уходило, а решения у Ирены по-прежнему не было. Она знала, что вскоре, невзирая на их личную смелость, продолжать спасать детей будет невозможно.

Глава десятая

Агенты Сопротивления

Четырехлетний мальчик и его тетя стояли в тени, ожидая сигнала. Тетя крепко держала мальчика за руку, но все ее внимание было занято пустой улицей перед ними и немецкими солдатами поодаль. Их винтовки раскачивались в такт ходьбе, и они были единственными людьми в гетто, кто не боялся. В другой руке тетя сжимала ручку маленькой кузины мальчика. В конце улицы солдаты повернули в сторону, и Петр вдруг почувствовал на своем плече чью-то руку. Отец? Впоследствии он не мог этого припомнить, но знал, что отец, как и мать, остался дома. Ему еще никогда не доводилось расставаться с родителями, и даже сейчас мальчик не понимал, что происходит. Кто-то прошипел: Беги! Петр понесся так быстро, как только позволяли его маленькие ножки, к деревьям, среди которых зияла дыра.

Человек, которого он никогда раньше не видел, помог Петру, его тете и двоюродной сестре Элжбете спуститься в небольшую пещеру. Тетя закашлялась от стоявшего здесь запаха. Внутри было темно и страшно. «Тихо, — сказал им незнакомец[226] и добавил для Петра: — А ты не плачь». В тоннеле откуда-то издалека доносился глухой шум, а по дну бежал тоненький грязный ручеек. Вода текла под городом целые километры, но Петр был слишком мал, чтобы представить себе такое расстояние. Понимал он одно: отставать здесь нельзя и потому не отрывал взгляда от спины незнакомца, пока они шли по руслу подземной реки.

Иногда человек внезапно замирал и прислушивался. Сверху изредка доносились голоса и грохот, но они продолжали идти. Наконец мужчина остановился у какой-то решетки, отодвинул ее в сторону и приказал Петру и остальным быстро лезть вверх по лестнице. Когда затем они оглянулись, провожатый уже исчез, а перед ними стояла незнакомая женщина с дружелюбной улыбкой. Пойдемте, — сказала она. И они пошли.

Была ли эта женщина Иреной Сендлер?

Маленького Петра звали Петрус Зисман, и он был единственным ребенком друга Ирены Йозефа и его жены Теодоры. Родители были убиты горем. Летом 1942 года Йозеф отлично понимал, что происходит, что стоит на кону, и стал одним из сотен еврейских родителей, доверивших Ирене своих детей. «По сей день я помню взгляд его добрых и мудрых глаз, когда он отдавал мне своего сына», — рассказывала Ирена позднее[227]. Йозеф сомневался, что доживет до момента, когда сможет вновь увидеть своего мальчика. Переубедить его было трудно. На пике депортаций никто уже и не надеялся выжить. Но они выживут, и это будет настоящее чудо.

Много раз рассказывая о том побеге в интервью и в школах на уроках памяти Холокоста, Петр помнил в основном только этот подземный тоннель. И, возможно, именно Ирена встретила его на «арийской» стороне в первые, самые опасные мгновения. Из всех моментов побега именно первые минуты по другую сторону от блокпоста были особенно напряженными. Но даже если это была не Ирена, то определенно кто-то из ее сотрудников. Именно ее сеть спасла Петра.

К облегчению Ирены и Йозефа, дальнейший план спасения мальчика был уже готов. Польская пара — Вацлав и Ирена Шишковские — друзья Йозефа и Теодоры — согласились спрятать мальчика у себя дома. Вацлав в 1930-х годах изучал право в Варшавском университете вместе с Адамом и Йозефом. В 1942 году у них с его женой Иреной было уже трое маленьких детей.

Возьмет ли Вацлав их сына? Просьба была серьезной. Вацлав, один из старших участников Сопротивления, был большим веселым человеком с копной светлых волос. Важно, что маленький Петр выглядел «правильно» — как ребенок из обычной польской семьи. Вацлав несомненно беспокоился о своих собственных детях, но не мог отказать Йозефу, когда речь шла о жизни и смерти его ребенка.

Отработанная схема требовала помещать детей сразу после освобождения в «комнаты экстренной помощи». Точно неизвестно, кто именно подхватил ребенка в первые минуты за пределами гетто, но ночевать Петр отправился домой к Ирене[228]. В течение всего времени, что потребуется, чтобы найти мальчику новый дом, он останется с Иреной и ее матерью. Петр выучил католические молитвы и свое новое польское имя. Никогда не упоминай о своих родителях, — повторяла ему Ирена. — Ты всегда должен говорить, что твой дом разбомбили. Запомни, никогда не говори, что ты еврей. Ужасно было учить ребенка такому, но Ирена знала, что иного выхода не было. Затем, когда время пришло, их встретил связной, и Петра передали под опеку Вацлава и Ирены Шишковских. «Они заботились обо мне, — говорил он потом, — как о своем собственном сыне», с любовью и нежностью[229].

Это могло бы стать счастливым концом истории Петра. Но в Варшаве 1942 года все было непросто. Вацлав быстро понял, что появление в семье еще одного ребенка скрыть будет не так легко, как они рассчитывали. Соседи внезапно стали проявлять любопытство и подозрительность. Странными взглядами и шепотом они намекали жене Вацлава за кофе с пирожными, что ребенок, которого те прятали, на самом деле еврей. Вацлав рассказал обо всем Ирене. В любой момент к ним могло нагрянуть с обыском гестапо. Петра нужно было срочно увозить, но у Ирены не было под рукой подходящей приемной семьи. В течение нескольких недель его передавали из одного дома в другой. Такие странствия, к сожалению, были обычным делом и плохо сказывались на маленьких детях. Один из них в тот год в отчаянии спросил у Ирены: Пожалуйста, скажите, сколько у меня мам? Сейчас я уже у третьей. Ирена не могла оставить мальчика у себя. Она и так подозревала, что за домом ведется наблюдение. Иного выхода не было. В итоге Петр исчез в одном из католических приютов вместе с другими «ее» детьми[230].

Риск возрастал с каждым днем. Рано или поздно все могло закончиться катастрофой. Ирена знала это, как знали это и другие женщины. Яга Пиотровская, впрочем, все равно оставалась столь же бесстрашной, как и раньше. Они с мужем жили на Лекарской улице, и их дом считался одной из самых важных «комнат экстренной помощи», куда в любое время постоянно кто-то приходил, а затем уходил оттуда. Но Яга, может быть, из-за поддерживавшей ее веры, была одним из самых смелых связных сети, ответственных за сопровождение детей к выходу из гетто и по «арийской» стороне. Забота о детях трех-четырех лет — слишком маленьких, чтобы они могли себя контролировать, — была подобна обращению с взрывчаткой, и взрыв однажды все-таки произошел. Случилось это, когда Яга ехала со спасенным ребенком на трамвае в одно из убежищ.

Мальчик был маленьким, очень худым и постоянно нервно озирался по сторонам. С каждой остановкой, куда с шумом подкатывал трамвай, он становился все более беспокойным. Яга и сама уже начала волноваться. Вагон был полон, люди покачивались из стороны в сторону, пока он катился по рельсам вдоль городских улиц, гудя и поскрипывая. Они сидели близко к передней части вагона, и Яга надеялась, что вид из окна отвлечет мальчика. Внезапно он ахнул. Что-то напугало его. Может быть, опутанные колючей проволокой стены гетто. Может быть, его взволновал вид женщины, ведущей за руку своего ребенка. Яга не знала точно. Но мальчик расплакался и — хуже всего — захлебываясь, стал звать маму на идише. Яга похолодела. В вагоне разом наступила тишина. Яга видела потрясенные, направленные на нее взгляды, а затем накатывающий ужас в глазах тех, кто оказался с ней в одном вагоне. Идиш. Это еврейский ребенок. На обращенных к ней лицах читалась именно эта мысль. А это значило, что все, находящиеся сейчас здесь, были в опасности. По быстрому взгляду обернувшегося назад водителя Яга поняла, что он в курсе происходящего, и она видела растущую злость в глазах сидящей рядом с ней женщины.

В мыслях Яга принялась лихорадочно искать выход. Вместе с нахлынувшим страхом весь мир сузился до одного-единственного вопроса: «Сдаст ли кто-то их на следующей остановке в руки полиции?» Очень вероятно. Антисемитские настроения в Варшаве все еще были сильны. На улицах хватало вымогателей, только и ждущих такой возможности. Яга чувствовала, как внутри нее поднимается паника. Ей нужно быть храброй, сказала она себе, и действовать быстро. «Я спрятала мой страх, — говорила она, — к себе в карман»[231]. Яга повернулась к водителю. Ей нужно было сойти. Пожалуйста, помогите мне, — шепотом взмолилась она. Когда, не сказав ни слова, водитель отвернулся к бегущим перед ним рельсам, она потеряла надежду. Все было бесполезно. Держа за руку плачущего ребенка, она почувствовала, что у нее самой вот-вот хлынут слезы. Что же станет с дочерью? Когда вагон, качнувшись несколько раз, резко остановился, Яга едва не упала. По полу покатились сумки, под лавку забился кусок помятого яблока. Кто-то негромко выругался и принялся помогать пожилой женщине.

Посреди этого хаоса раздался громкий голос водителя: «Все на выход! Вагон сломался, мы возвращаемся в депо!» Он открыл двери и резко махнул всем рукой, показывая выходить. Народ тут же рассеялся. Яга собрала свои вещи, взяла ребенка за руку, собираясь выйти на улицу и попытать счастья. Шансов, впрочем, было немного. Водитель покачал головой: «Нет. Ты остаешься». Он жестом показал ей сесть, и она без слов подчинилась. Затем он медленно повел вагон вперед. «Куда вы меня везете?»[232]. Они ехали довольно долго, пока не достигли местечка, окруженного домами с маленькими садиками и тихими улицами. Безымянный водитель остановил вагон. Вам лучше выйти здесь. Удачи. Яга повернулась к нему: Спасибо. Водитель лишь покачал головой и грустно улыбнулся, пока они с ребенком спускались по ступенькам.

[220] Michał Głowiński, The Black Seasons.

[221] Alexandra Sližová, «Osudy zachráněných dětí Ireny Sendlerové», дипломная работа, 2014, Masarykova University, http://is.muni.cz/th/383074/ff_b/BP-_Alexandra_Slizova.pdf.

[222] Nahum Bogner, «The Convent Children», 7.

[223] «Adolf Abraham Berman», Yad Vashem, www.yadvashem.org/odot_pdf/Microsoft%20Word%20-%205996.pdf.

[224] Nahum Bogner, «The Convent Children», 7.

[225] Alexandra Sližová, «Osudy zachráněných děti Ireny Sendlerové».

[226] IPN TV, «Relacja Piotra Zettingera o Ucieczce z Warszawskiego Getta» (интервью с Петром Зеттингером), www.youtube.com/watch?v=tY3WxXUiYzo.

[227] Irena Sendler, «Youth Associations of the Warsaw Ghetto».

[228] Anna Poray, 2004, «Wacław and Irena Szyszkowski», Polish Righteous, www.savingjews.org/righteous/sv.htm.

[229] «The Woman Who Smuggled Children from the Ghetto», Jewniverse, February 15, 2013, http://thejewniverse.com/2013/the-woman-who-smuggled-children-from-the-ghetto.

[230] «Poles Saving Jews: Irena Sendlerowa, Zofia Kossak, Sister Matylda Getter», Mint of Poland, https://www.nbp.pl/en/banknoty/kolekcjonerskie/2009/2009_13 polacy_ratujacy_zydow_en.pdf.

[231] Недатированные вырезки из газет, «Jaga Piotrowska» и «Stowarzszenie Dzieci Holocaustu w Polsce», собственность Association of «Children of the Holocaust» in Poland и Мирославы Палашевской. См. также «50 Razy Kara Śmierci: Z Jadwigą Piotrowską», May 11, 1986, ZIH archives, Materialy Zabrane w Latach, 1995–2003, sygn. S/353.

[232] Anna Mieszkowska, Irena Sendler, 82.