Дети Ирены: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Позднее Ирена скажет о том лете 1942 года: «То, что происходило, было настолько ужасно, насколько вообще могло быть[233]. Трагическое лето того года было настоящим адом. Шли постоянные облавы на обычных прохожих. Число трупов на улицах множилось из-за тифа и голода. Вдобавок ко всему любого, абсолютно невинного человека могли в любой момент застрелить без малейшей причины». Но мир по другую сторону стены об этом, по большей степени, ничего не знал. Варшавские евреи и помогавшие им поляки понимали, что единственное, на что они могут по-настоящему надеяться, так это на помощь из-за границы, и были отчаянно настроены убедить англичан и американцев оказать им ее.

На той же неделе в Варшаву прибыл агент под конспиративным именем Витольд, посланный сочувствующей польской группой Сопротивления. Он собирался встретиться с другом Алы и Нахума Мареком Эдельманом, а также с одним из его важных соратников, известным еврейским адвокатом, доктором Леоном Фейнером. Вместе с Мареком Эдельманом Фейнер был одним из руководителей «Еврейской боевой организации», выросшей летом 1942 года из молодежных кружков в гетто. Еще одним ее лидером был старый знакомый Ирены и Яна Добрачинского, доктор Адольф Берман.

Миссия Витольда заключалась в осмотре гетто. Оттуда агент подполья переправился бы в лагерь смерти Белжец, а затем пересек оккупированную Европу, чтобы сообщить польскому премьер-министру в изгнании и союзникам в Англии о зверствах, творимых в отношении еврейского народа. Если этого окажется недостаточно, он отправится в Соединенные Штаты и лично сообщит американскому президенту об ужасах, свидетелем которых стал. Звали агента Ян Карский. Кроме всего прочего, ему предстояло встретиться с храброй молодой полячкой, имени которой он так никогда и не узнал. Звали ее Ирена Сендлер.

Последние недели августа 1942 года были невероятно жаркими, и уже месяц Ирена боролась, не покладая рук, в условиях все более интенсивных депортаций. Вечером того дня даже самое легкое ее платье было липким от пота, а Янина заметила, что дочь выглядела очень уставшей. Ирена и правда едва не падала от неспадающего напряжения. С кухни она услышала стук в дверь. Он был негромким и успокаивающим: Ирена жила в постоянном страхе перед внезапным приходом гестапо, но гестаповцы так ненавязчиво стучать уж точно бы не стали.

Стук в дверь Ирены не был чем-то необычным. Ее квартира была пунктом приема беженцев, здесь постоянно появлялись связные, друзья и коллеги. Но стоявший на пороге светловолосый господин явно не был одним из ее обычных курьеров-подростков. Серьезным голосом он представился: «Миколай». На самом деле его звали Леон Фейнер. Ирену же под именем Иоланта знало уже все гетто. И она еще не догадывалась, что уже несколько месяцев находится под наблюдением — но не немцев, а Сопротивления. Там было известно, в частности, о том, что она плотно сотрудничает с доктором Радлиньской.

Ирена отступила назад, жестом приглашая мужчину войти. Тихо закрыв за ним дверь, она вопросительно приподняла бровь. В конце концов, именно он пришел к ней и пусть говорит первым. Разговор был деликатный и окольный. Разговаривать им вообще было опасно. В конце концов Миколай все же решился перейти к сути. Согласится ли Ирена послужить проводником Яну Карскому в его пути по гетто[234]? Поможет ли она ему показать всему миру то, что творится в Варшаве? Они нуждались в человеке, знающем все закоулки еврейского квартала. О деталях миссии Ирена спрашивать не стала, и она определенно не узнала в тот день имени агента. Но отказать в просьбе Сопротивлению? Никогда. В любом случае по меркам Ирены риск в этой операции был не выше обычного. Она и так встречалась со смертью каждый день. Под фундаментом дома номер шесть по Мурановской улице, в северном углу гетто, еврейские дети прорыли тоннель длиной более тридцати метров в длину и в полтора метра высотой, чтобы проносить через него припасы[235]. Ян Карский и Леон Фейнер проникли в гетто именно по нему. На другой стороне их ждала Ирена. В течение нескольких недель этот, казалось бы, незначительный акт помощи еврейскому Сопротивлению будет иметь для Ирены и тех детей, которых она прятала, серьезные последствия. Вскоре и Сопротивление поможет ей, возвращая долг.

В помощи Ирена очень нуждалась. К началу сентября Grossaktion в гетто подходила к своему завершению. Оставшиеся на Умшлагплац дети были слишком слабыми и больными, истощенными стрессом и тяготами выживания, и помочь им было теперь некому. К третьей неделе августа немцы приказали закрыть клинику Алы и Нахума, а Але особым приказом вообще запретили появляться на платформе. Поэтому она, оставшись старшей медсестрой в госпитале на улице Лешно, посвятила все свои силы уходу за больными и голодающими, число которых росло. Ее муж Арек был частью внутреннего круга еврейского Сопротивления, и Ала на свой лад тоже была одним из бойцов, сражавшихся на передовой. Когда машины «Скорой помощи», нагруженные припасами и грязным бельем, громыхали мимо блокпостов, в них благодаря Але всегда прятались один-два маленьких безбилетника. Часто эти дети отправлялись к Ирене. Но у Алы были связи и с другими подпольщиками, также проводившими спасательные операции.

Ранним утром 6 сентября 1942 года основной персонал больницы собрался на срочное совещание. Ала чувствовала себя усталой. Она слушала, прислонившись к стене. В голосах врачей звучала паника. За день до этого на улицах Варшавы появились объявления: любому поляку обещалось помилование, если он выдаст евреев, которых скрывает. В госпитале в тот день все, даже лежачие больные, по приказу немцев были обязаны явиться для последней регистрации. Иллюзий больше никто не питал, и Ала знала, что у многих членов персонала были личные причины волноваться. Врачи и медсестры пытались спасти своих собственных престарелых родителей и маленьких детей, фиктивно регистрируя их как пациентов[236]. А теперь, получается, им поручили отправить свои семьи на верную смерть. Ала видела, как одна из медсестер поняла это и, бессильно опустившись на пол, заплакала.

В то утро у Алы появилась идея, скорее даже зачаток идеи. «А что, если…» Но мысль была прервана топотом тяжелых сапог и лающими немецкими приказами. В коридоре началась суматоха, мимо нее пробежал какой-то врач. Ала замерла. Она повернулась к молодой медсестре с большими испуганными глазами, но не смогла ее утешить. Господи, я знаю, что происходит, — пронеслась мысль в голове у Алы. Но она не могла заставить себя произнести вслух остальное. Похоже, начинается еще один поход доктора Корчака на Умшлагплац.

Эта мысль вернула ее к жизни, и Ала засуетилась. Она видела ужасы, творившиеся на Умшлагплац, и не думала, что ее можно чем-либо еще удивить. Но даже она была шокирована, увидев, как эсэсовцы спокойно проходят вдоль рядов кроватей, стреляя в голову каждому, кто был в бреду или не мог ходить. Напуганных пациентов в легких больничных пижамах под дулами автоматов сгоняли к дверям, а за ними несчастных заталкивали в открытые кузова грузовиков. Медсестры и врачи забегали в палаты впереди эсэсовцев, в отчаянии пытаясь спасти своих близких от последнего кошмара. Дрожащими руками они вливали им в рот свои драгоценные дозы цианистого калия. Ала в ужасе смотрела, как плачущий врач не выдержал и обратился к медсестре, попросив дать достаточную дозу цианида его отцу. Ала лучше других знала, что это была величайшая милость. Марек Эдельман говорил об этом так: «Отдать свой яд другому — это действительно героическая жертва… сейчас это самая драгоценная, самая незаменимая вещь»[237]. Яд позволял умереть без мучений.

Ала не могла выносить этого. Но появившаяся накануне идея ее не покидала. Она помчалась в детскую палату, где в залитой ярким светом комнате уже царил хаос, и, обратившись к дежурной медсестре, дала ей краткие инструкции: Беги на кухню и скажи, что мы уже идем. Ала распорядилась, чтобы кухонные рабочие наполнили грузовик продуктами и пустыми ящиками из-под овощей. Повернувшись к детям, Ала хлопнула в ладоши: Дети! Нам нужно построиться! Выстроившись цепочкой, дети взяли друг друга за руки, а медсестры-стажерки держали на руках по два-три младенца. Тридцать детей быстро спустились вместе с Алой на кухню по «черной» лестнице, а затем их разместили в кузове автомобиля между деревянными ящиками для картошки. Ала приказала повару сесть за руль, и мгновение спустя она уже смотрела, как грузовик исчезает за углом.

В то утро Ала спасла тридцать детей. Но в госпитале погибли сотни людей. После шестого сентября больница гетто перестала существовать, но это уже не имело особого значения. Уничтожен был весь квартал. Восемьдесят пять процентов первоначального населения гетто — 450 979 человек — было депортировано, а те, кто остался, голодали и жили в постоянном страхе[238]. Около 30 000 евреев было отобрано для рабского труда на фабриках гетто. Еще 30 000 — в немалой своей части семьи с маленькими детьми — избежали облав и теперь прятались в руинах, подвалах и на чердаках[239]. Их безжалостно преследовали. На фабрике Вальтера Теббенса в гетто осенью 1942 года среди рабочих оставались Хеня и Нахум Ремба, а также Хеня Коппель, мать малышки Беты, и Ала.

Вскоре туберкулез и голод вновь наполнили бы опустевшие палаты Алы, но к этому моменту госпиталь уже лежал в руинах. У болезни был только один плюс. Пока в гетто продолжалась эпидемия — а как ее могло не быть при таких условиях? — «эпидемический» пропуск Ирены продолжал действовать. А это значило, что Ирена и Ала могли продолжать работать вместе, спасая детей.

Ирена была не единственным человеком в Варшаве, занятым тайными операциями по спасению еврейских детей и их семей. Руководимая ею подпольная сеть была не единственной, с которой Ала напрямую сотрудничала. Вынося детей из гетто, Ала иногда передавала их другой ячейке Сопротивления и женщине по имени Александра Даргелова. К поздней осени 1942 года Александра спасла даже больше жизней, чем Ирена, — более пятисот, и схема, которой она пользовалась, была удивительно схожа со схемой Ирены. Неудивительно, что Александра тоже поддерживала связи с неутомимой Хеленой Радлиньской.

Организация Александры называлась RGO — Rada Glowna Opiekuncza — «Главный опекунский совет», — и подобно Ирене, Александра была социальным работником. С 1940 года RGO функционировала как официальная, санкционированная немцами, гуманитарная организация, занятая заботой о беженцах, военнопленных и оставшихся без крова горожанах. Но к 1941 году в RGO начали действовать подпольщики, и прямо под боком у немцев ее персонал втайне сотрудничал с еврейскими благотворительными фондами и польским правительством в изгнании, обеспечивая финансовую помощь семьям в гетто[240]. К началу 1942 года Александра руководила внутри «Главного опекунского совета» подразделением, которое пошло еще дальше. Они стали прятать еврейских детей в городских приютах под фальшивыми документами[241]. Некоторых из этих детей Ала и Нахум перед тем вырвали с Умшлагплац[242]. Кого-то из них Ала вывезла из гетто в машинах «Скорой помощи», спрятав среди пустых коробок.

Ала видела, что той осенью Александра была на грани изнеможения, хотя и не знала всех причин этого. Она и сама была в таком же состоянии. Но Александра занималась не только спасательными операциями, проводимыми через «Главный опекунский совет». Также она стала главой отделения помощи детям в новой тайной организации под конспиративным названием «Жегота». Сначала основатели этой группы называли ее «Временным комитетом помощи евреям», но позже изменили название на «Еврейский совет помощи».

Вскоре организаторы решили, что слово «еврейский» было слишком опасно использовать для общения, даже шифрованного. Поэтому вместо него члены организации решили, что будут пользоваться именем вымышленного персонажа, Конрада Жеготы — «человека», который скоро возглавит гестаповский список самых разыскиваемых в Польше людей.

«Жегота» влилась в польское Сопротивление позже всех. Основали ее как рабочую группу 27 сентября 1942 года две женщины, представлявшие разные стороны политического спектра. Зофья Коссак-Шуцкая, была как и Ян Добрачинский, консервативным писателем и правым католическим националистом; как и у Яна, ее возмущение преступлениями против евреев происходило не из симпатии к ним, а от убеждения, что любой геноцид сам по себе противоречит христианским ценностям. «Наше отношение к евреям не изменилось, — писала она в обращенном к польскому народу политическом памфлете, опубликованном в Варшаве в 1942 году[243]. — Мы не перестаем считать их политическими, экономическими и идеологическими врагами Польши». Но далее она пишет: «Бог требует, чтобы мы протестовали… мы должны последовать нашему христианскому долгу». Ее соратницей с другой стороны стала Ванда Крахельская-Филипович, также католичка и жена бывшего польского посла в Соединенных Штатах. Впрочем, по политическим убеждениям она была склоняющейся к либерализму социалисткой, как Ирена и Ала. Две женщины задумали этот союз как объединение левых и правых католиков в оказании благотворительной помощи еврейскому народу.

За несколько недель «Жегота» переросла изначальный замысел основателей. 4 декабря 1942 года «комитет» был вновь реорганизован, и активисты группы настойчиво выступали за включение в состав организации представителей других сил, придерживающихся более широких политических взглядов. В частности, кто-то хотел ввести в состав организации членов еврейской политической общины. Нравилось это не всем. Хотя Ирена сначала этого и не знала, она уже была знакома с первыми членами «Жеготы». В ее генеральные председатели был выдвинут человек по имени Юлиан Гробельный, которого Ирена знала по собраниям Польской социалистической партии. Доктор Адольф Берман, директор CENTOS и один из активистов молодежных кружков, работавший вместе с Алой и Адамом, представлял в руководящем совете движение сионистов. Доктор Леон Фейнер — человек, который во время тайного визита Яна Карского просил Ирену стать их проводником, — был представителем Бунда.

Главным связующим звеном между «Жеготой» и польским подпольем стал Александр Каминский, известный теоретик образования и редактор «Информационного бюллетеня», издаваемой подпольем газеты. Каминский занимал высокий пост в Армии Крайовой, крупнейшей части Сопротивления. Эта организация — составной элемент подпольного государства, функционировавшего в Польше с первых дней оккупации, — со временем поглотит большинство менее крупных военизированных подпольных групп. В конце 1942 года в рядах Армии Крайовой насчитывалось уже более ста тысяч человек, а к 1944 году их будет уже более трехсот тысяч[244]. Главным же связующим звеном между «Жеготой» и Иреной Сендлер была ее школьная подруга и одна из девочек доктора Радлиньской Изабела Кучовская.

Иза была темной лошадкой, и даже Ирена не знала всех ее секретов. Обмен секретами был опасен. В Армии Крайовой, к примеру, никто не знал имени своего вышестоящего начальника, а многие в сети Ирены обращались друг к другу только по конспиративным именам. Но согласно секретным разведывательным документам Армии Крайовой Александр Каминский и Изабела Кучовская тесно сотрудничали во время войны[245]. Как и Ирена, Изабела работала непосредственно с доктором Радлиньской.

Ирена была связана с создателями «Жеготы» как минимум по нескольким разным направлениям деятельности и смежным сферам. Многих из этих людей знали Ирену лично, и несмотря на всю соблюдаемую ею секретность и конспирацию, в подполье прошла информация, что она готовит новую необычную спасательную операцию. Это стало известно, потому что уже несколько месяцев подполье наблюдало за ней.

Скоро они встретятся с Иреной. Она заслужила их доверие, когда помогла попасть в гетто Яну Карскому, чтобы тот рассказал всему миру об ужасах оккупации. Теперь была очередь «Жеготы» помочь Ирене. Но никто из них не знал, что эта помощь привлечет к Ирене внимание другой организации, также занимающейся слежкой: немецкой тайной полиции, гестапо.

Глава одиннадцатая

«Жегота»

Старый металлический стол в кабинете Ирены был завален записками и бумагами, и было почти невозможно развернуться в тесном помещении, где она целые дни проводила, зажатая между шкафами с документами. В коридоре отдела социальной работы то и дело раздавался звук чьих-то шагов, и Ирена мельком думала про себя, кто бы это мог остановиться на мгновение перед дверью ее кабинета. Она поймала себя на том, что, нервничая, опять начала грызть карандаш. Прошло уже три или четыре дня с того момента, когда они последний раз виделись с Адамом, которого все еще прятала в своей квартире Мария Кукульская, и она скучала по нему. За окном шумел осенний ветер, и Ирена, поплотнее закутавшись в свитер, на мгновение прикрыла глаза. Сейчас ей хотелось быть совсем в другом месте, а не в этом унылом закутке среди груды бумаг. Она хотела свернуться калачиком в тепле и уюте рядом с Адамом.

Но, открыв глаза, она увидела, что по-прежнему находится в кабинете, а в животе все та же ноющая тяжесть. Бумаги, лежащие сейчас перед ней, говорили, что происходит катастрофа.

Ирена все еще хранила свои списки — тонкие рулончики папиросной бумаги с именами и адресами сотен детей — в своей сумке. Она пока еще не прятала их, закапывая в бутылке, попросту не осознавая до конца уровень угрозы. Но она никогда не работала со списками в конторе. Это было бы слишком опасно. Но сейчас не могла себя удержать от попытки разобраться с тревожащими ее расчетами на клочках бумаги.

Глядя на нацарапанные цифры, она не представляла, как из всего этого свести хоть какой-то баланс. Все, над чем они так старательно работали, рушилось. Немцы окончательно прекратили финансировать социальную поддержку[246]. А значит, в начале декабря 1942 года у Ирены просто-напросто закончились деньги.

Она вновь услышала звук шагов в коридоре, и на этот раз кто-то определенно остановился у ее двери. Сунув листок в папку с бюджетом, она ждала. Мгновение спустя дверь приоткрылась, и, к ее облегчению, в кабинет заглянула Стефания Вихлинская. Она сочувственно посмотрела на заваленный бумагами стол. Есть минутка? Ирена в притворном отчаянии воздела руки к окружающим ее шкафам и улыбнулась, и Стефания пристроилась на расшатанном стуле напротив. Ирееенаа, — медленно начала она. Не лучшее начало разговора, когда друг ходит вокруг да около. Ирена ждала и думала, что, скорее всего, знает, о чем пойдет речь, но ей на сегодня уже хватало плохих новостей. Цифры и без того были безрадостными. Наклонившись к столу, Стефания без особого удивления увидела, что Ирена опять сидит над неутешительной бухгалтерской отчетностью. Как и остальные, она, разумеется, знала о схеме обеспечения еврейских семей деньгами, но действия немцев положили этому конец. Ирена испугалась, когда Стефания вдруг завела разговор о сокрытии еврейских детей и о том, что есть некто, кто может в этом помочь. Да, Стефания — их человек, но некоторые тайны ей все же не доверяли. Ирена начала возражать, но Стефания тут же ее остановила: Ирена, ты сможешь прийти по адресу: улица Журавьея, 24, комната 4 на третьем этаже? Спроси там Троянца.

Ирена боролась с собой весь день и все следующее утро. Риск был очевиден. Это не значило, что она не доверяет Стефании, но что, если их обеих просто заманивал в ловушку провокатор? С другой стороны, спрашивала себя Ирена, какие еще у нее были варианты? Стефания сказала, что Троянец ей поможет, а Ирена в помощи нуждалась отчаянно. Наконец она решилась. Она убедится, что все документы тщательно спрятаны, и на следующий день рано утром снимет с вешалки у двери свое пальто и отправится в путь, к неприметному дому к востоку от гетто. На звонке значилось Евгения Васовская, и когда она постучала в дверь, женский голос спросил: «Кто это?»[247]. Ирена ответила паролем: «Мне нужен Троянец».

[233] Janusz Korczak, «A Child’s Right to Respect».

[234] «Address by Irena Sendeler [sic]», Association «Children of the Holocaust» in Poland (интервью с Иреной Сендлер), www.dzieciholocaustu.org.pl/szab58.php?s=en_sendlerowa001_02.php.

[235] E. Thomas Wood and Stanisław M. Jankowski, Karski: How One Man Tried to Stop the Holocaust, New York: John Wiley & Sons, Inc., 1994; Stanisław Wygodzki, «Epitaph for Krysia Liebman», Jewish Quarterly 16, vol. 1 (1968): 33.

[236] Sharman Apt Russell, Hunger: An Unnatural History, New York: Basic Books, 2006.

[237] Marek Edelman, «The Ghetto Fights».

[238] Jonas Turkow, Ala Gо`lomb Grynberg.

[239] «Deportations to and from the Warsaw Ghetto», Holocaust Encyclopedia, United States Holocaust Memorial Museum, www.ushmm.org/wlc/en/article.php? ModuleId=10005413.

[240] «Central Welfare Council, Poland», Yad Vashem, www.yadvashem.org/odot_pdf/Microsoft%20Word%20-%205913.pdf.

[241] «K. Dargielowa», Warsaw Ghetto Database, Polish Center for Holocaust Research, http://warszawa.getto.pl/index.php?mod=view_record&rid=20051997191448000001&tid=osoby&lang=en.

[242] Jonas Turkow, Ala Gо`lomb Grynberg.

[243] Joanna B. Michlic, Poland’s Threatening Other: The Image of the Jew from 1880 to the Present, Lincoln: University of Nebraska, 2008, 170. «Протест» этот впервые появился в Варшаве в 1942 году в виде подпольной листовки тиражом 5 тысяч экземпляров. В тот же год, после повторного выпуска, из него полностью были изъяты антисемитские высказывания. Об изменениях в этом документе см. также David Cesarani and Sarah Kavanaugh, Holocaust: Responses to the Persecution, 63. Из-за данных пассажей сейчас крайне трудно найти оригинальный текст памфлета; иногда он встречается в отдельных источниках по истории Холокоста, например, Sebastian Rejak and Elżbieta Frister, eds., Inferno of Choices: Poles and the Holocaust, Warsaw: Oficyna Wydawnicza «Rytm», 2012, 34.

[244] Teresa Prekerowa, Żegota: Commision d’aide aux Juifs, перевод Maria Apfelbaum. Monaco: Éditions du Rocher, 1999, 24.

[245] Krzysztof Komorowski, Polityka i walka: Konspiracja zbrojna ruchu narodowego.

[246] Marek Halter, Stories of Deliverance: Speaking with Men and Women Who Rescued Jews from the Holocaust, Chicago and La Salle, IL: Open Court, 1997, 9–11; qtd. Mark Paul, «Wartime Rescue of Jews», 61–62.

[247] «Życie Juliana Grobelnego», October 3, 2007, http://grju93brpo.blogspot.ca/2007/10/ycie-juliana-grobel nego.html; См. также Jerzy Korczak, Oswajanie Strachu, Źrо́dło: Tygodnik Powszechny, 2007, выдержки на http://www.projectinposterum.org/docs/zegota.htm.