Дети Ирены: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Подполье пыталось предупредить евреев, что это ловушка. Настойчивые сообщения неслись отовсюду. Но тех, кто уже пришел сюда, невозможно было переубедить. Надежда была слишком сильна. Несколько месяцев отель «Польский» жил, словно в сказке, и вечеринки здесь продолжались до тех пор, пока гангстеры не убедились, что жильцы истратили свои последние сбережения. Отель действительно был ловушкой, возможностью — по договору, заключенному между гестапо и несколькими еврейскими коллаборационистами, — ободрать варшавских евреев до нитки, лишив их всех средств. Среди этих коллаборационистов и тех, кто распространял заманчивые слухи, была женщина, которую Ирена и Йозеф хорошо знали еще по гетто. Она пела в кабаре на улице Штука и звали ее Вера Гран. Ирена была убеждена, что Вера работает на гестапо[314].

В своем мнении Ирена была не одинока. Многие из ее ближайших друзей видели предательство Веры. Секретные документы Армии Крайовой предупреждали ее агентов, что «Вера Гран, еврейка, бывшая танцовщица в кабаре, сейчас руководит группой доверенных лиц гестапо, занятых в основном розыском евреев»[315]. В «Жеготе» доктор Адольф Берман также считал ее пособницей нацистов. Как и Марек Эдельман, друг Ирены, а ныне прославленный герой восстания в гетто. Йонас Турков, спасенный Алой и Нахумом на Умшлагплац, заявлял, что видел ее предательство собственными глазами. Ирена, когда ее позднее попросили описать певицу, выступавшую на сцене кабаре в ту ночь, когда она была там вместе с Алой еще до начала Aktion, была откровенной в оценке кузины Алы: «Это была Вера Гран, певица из кабаре… она работала на гестапо вместе с Леоном Скосовским… Мне больно видеть, что рядом с великими людьми еврейской нации упоминается она — преступница, продавшая свой народ»[316].

По слухам, одним из тех, кого Вера Гран продала в тот год, был и Йозеф Зисман. Вместе с тысячами других он пришел к потертой стойке отеля «Польский» и отдал необходимую для регистрации сумму. Потом Йозеф неделями бродил по коридорам отеля, его последние сбережения стремительно таяли посреди всеобщего радостного хаоса. Наконец одним июльским утром кто-то услышал радостную новость. Они уезжают! Поезда наконец прибывают! Сначала Йозефу все показалось таким цивилизованным, нормальным. Евреи спокойно погрузились на поезд, ожидая, что едут на запад, навстречу жизни и свободе. Сколько же времени им понадобилось, чтобы понять, что рельсы ведут в одну сторону — в концентрационный лагерь Берген-Бельзен? А когда поезда не вместили их всех, гестапо, с нетерпением дожидавшееся дела, уже перестав притворяться, оставшиеся несколько сотен забрало в печально известный Павяк. Кого-то, выстроив рядами вдоль вязов в тюремном дворе, расстреляли. Других вывели из ворот тюрьмы на улице Джельна, где над котлованом с остатками фундамента сгоревшего дома установили грубую деревянную платформу. Когда звучали выстрелы, тела падали с этого парапета вниз, в огромную могилу, где уже лежали десятки изувеченных тел вперемешку с негашеной известью. Среди жертв отеля «Польский» был и Йозеф Зисман. «Этот прекрасный человек погиб смертью мученика, подло обманутый варварами», — таков был приговор Ирены[317]. Она и ее друзья не забыли роли Веры Гран в этом убийстве. Вера защищалась, утверждая, что невиновна, но Ирена была непреклонна. После войны будет следствие и много обвинений. Будут судебные процессы, и Ирена станет лично свидетельствовать против Веры.

Тем летом по каналам «Жеготы» разнеслась еще одна изумительная и волнующая новость, и Юлиан Гробельный поделился ей с Иреной. Группа решительных еврейских бойцов, пойманных в последние дни восстания, были отправлены вместо Треблинки в трудовой лагерь в Понятове. Здесь узники изготавливали немецкую униформу для текстильного магната Вальтера Теббенса, и большинство из тех спасенных от газовых камер были евреями, до того работавшими на его фабриках в гетто[318]. Одной из них была Хеня Коппель, мать малышки Беты. Стало известно, что часть из них организовали в лагере ячейку Сопротивления и им даже удалось подготовить путь для побега. Кто-то из их ячейки сообщил о себе организации Марека Эдельмана. Им нужна была помощь, чтобы продолжать сражаться. Кто-то в ячейке также связался с Юлианом Гробельным и «Жеготой». Среди них, как удалось выяснить Юлиану, была женщина, медсестра, которая уже устроила в лагере тайную медицинскую клинику и молодежный кружок. Ее команде нужны были фальшивые документы, деньги и, конечно, оружие. С помощью местных оперативников «Жеготы» начались операции по спасению детей. После этого они планировали массовый побег и еще одно еврейское восстание. Этой медсестрой была Ала.

Тысяча девятьсот сорок третий был трагическим, мрачным годом для Варшавы, но были и удивительные истории выживания и борьбы — как в случае Алы и других. Той осенью случилось еще одно драматичное спасение ребенка, чья жизнь будет связана с историей Ирены. Чая Эстера Штайн была первой из двух приемных дочерей Ирены[319]. А соединил их Юлиан Гробельный.

Эстера родилась в деревне Цеглов недалеко от Варшавы, и в 1940 году, когда ей исполнилось тринадцать, ее отправили в гетто в Мрозы вместе с родителями, Ароном и Файгой, и маленькой сестренкой Ядзей. В 1942 году гетто в Мрозах было ликвидировано. Арон, Файга и Эстера избежали облав и в первую ночь прятались все вместе в старом садовом домике на ферме за деревней. Но маленькая Ядзя осталась одна, и ее мать была в отчаянии. Арон, положив руку на плечо жены, пообещал: он вернется в гетто и найдет ее. Целыми днями мать и дочь, затаившись, ждали их. Наконец Файга поняла, что Арон и Ядзя никогда не вернутся.

Она взглянула на свою голодную и уставшую дочь. Они не могли вечно прятаться здесь. Поэтому под покровом ночи Файга потихоньку отправилась за помощью к единственному человеку в деревне, который мог ее оказать. У Арона ранее была фабрика, на которой производилась содовая вода. Юлиан Гробельный владел одной из самых больших ферм в деревне — может быть, той самой, где прятались Эстера и ее мать. Юлиан и Арон были большими друзьями, а также их приятелем был местный приходской священник. Эстера так и запомнила отца: ортодоксального еврея с длинной бородой в черном габардиновом пальто, идущего рядом со священником в развевающейся сутане. Когда Файга пришла в дом священника, он дал ей воды и еды и пообещал, что поможет. Но на обратном пути ее схватили и убили. Тогда священник срочно отправил Юлиану тревожное сообщение с просьбой поспешить, если они хотят успеть спасти Эстеру.

Как всегда в таких случаях, Юлиан обратился к Ирене. Та направила к священнику связного с новыми документами для Эстеры. Звали ее теперь Тереза Тухольская, и ей предстояло одной добраться на поезде до Варшавы. Все другие варианты были слишком опасны. Священник отвел Эстеру на станцию, показал, в какое купе сесть, и когда немцы спросили ее документы, она отлично знала, что ответить. Перрон в Варшаве был людным и шумным, но на платформе ее терпеливо дожидалась маленькая блондинка. Ирена успокаивающе коснулась ее плеча: Пойдем со мной, Тереза. Следующие несколько дней Эстера оставалась с Иреной и ее матерью у них дома. Она была девочкой сообразительной и независимой, но за несколько недель потеряла всю семью, и Ирена, глядя на нее, неожиданно для себя самой поняла, что хочет детей.

Невзирая на желание Ирены, Эстера не могла оставаться у нее в квартире. Связные постоянно приходили и уходили, и уже поэтому оставлять здесь ребенка было слишком опасно. Наконец Ирена нашла идеальное решение. Она отошлет Эстеру Зофье и Станиславу, своим старым университетским друзьям. У них уже было четверо своих детей, кроме того, они прятали в своем доме на Лекарской улице еще троих еврейских детей[320]. Разумеется, они возьмут Эстеру, успокоили Зофья и Станислав Ирену, и Тереза станет восьмым ребенком в их большой семье. Это случилось как раз вовремя. Скоро Ирена окажется не в том положении, чтобы прятать кого-либо у себя. Осенью 1943 года ей самой понадобится помощь.

Глава четырнадцатая

Аллея Шуха

Оживленная улица Брака располагалась к востоку от гетто, и среди ее заведений была прачечная, куда домохозяйки, если у них водились свободные деньги, могли прийти, чтобы получить небольшое облегчение в домашней работе. Женщины весь день напролет забегали сюда, забирая аккуратно завернутые коричневые бумажные пакеты или сложенное в корзины белье. Иногда, впрочем, посетительницы приносили и забирали кое-что другое, например записки, спрятанные между складок одежды. В октябре 1943 года гестапо арестовало управляющую прачечной, обвинив ее в содействии Сопротивлению, которому она передавала записки и посылки. Женщину забрали на улицу Шуха, пытали, затем бросили в Павяк, где жестоко избивали железными прутьями, и в конце концов, сломленная, она рассказала гестапо все, что знала. После этого ее, скорее всего, казнили. Невозможно было винить кого-то в предательстве при таких обстоятельствах. Никто не знал, выдержит ли пытку, пока не сталкивался с ней. Та несчастная назвала имена по меньшей мере трех женщин, которые передавали через ее прачечную тайные послания. Одной из них была Ирена Сендлер.

Вечером 19 октября Ирена и ее семья устроили дома небольшую вечеринку. У них гостила одна из тетушек, а также подруга и связная Ирены Янка Грабовская. Янка и ее муж Йозеф были теми людьми, которым многие люди доверяли хранить свои секреты. Для некоторых бойцов «Еврейской боевой организации» они сберегали важные документы и архивы. Супруги также прятали у себя женщину, которая, возможно, много значила для Адама и его семьи, — Регину Микельберг вместе с ее сестрой[321]. Ни Янка, ни Ирена не забыли драматического побега Регины из тюремного вагона и старой студенческой дружбы, связавших их и Адама еще в университете, — как бы сложно ни складывалось личное отношение Ирены к Регине.

После торта и ликера тетушка с мамой ушли спать, но Янка с Иреной остались и еще долго болтали после наступления комендантского часа. Лишь около двух часов ночи они устроились на импровизированных кроватях прямо в гостиной. Перед тем как заснуть, Ирена приняла обычные меры предосторожности: положила списки с именами и адресами недавно принятых еврейских детей на кухонный стол прямо под окном. Рядом с кроватью она поставила потертую сумку с пустыми бланками и крупной суммой денег. После этого она наконец позволила себе задремать.

Едва наступило три утра, в дверь начали барабанить. Янина страдала от болезни сердца, из-за чего спала урывками, и проснулась несколькими мгновениями раньше. Ее встревоженный шепот подарил Ирене несколько драгоценных секунд, чтобы голова прояснилась и она начала действовать. За дверью слышался рев: Открывайте! Гестапо! В дверь ударил лом, послышался треск дерева. Но Ирена уже была готова к такой ситуации. Схватив листы, она подбежала к окну, и тут сердце ее замерло. Внизу, злобно глядя на нее, стояло еще несколько агентов гестапо. Господи, господи, господи. Что же делать? Она в отчаянии оглядела комнату. Спрятать листы было негде. Когда удары в дверь усилились, и она начала поддаваться, Ирена в отчаянии сунула списки Янке: Здесь все наши дети! Спрячь его куда-нибудь! Он не должен попасть в руки гестапо![322] У нее еще было время увидеть, как Янка сунула листы, свернув их небольшим рулончиком, в свой бюстгальтер, прежде чем дверь с грохотом распахнулась.

В комнату ворвались одиннадцать агентов гестапо, и позади них Ирена увидела перекошенное от ужаса лицо мистера Пшездецкого. Гестаповцы были в ярости. Они нависали над ней и в упор выкрикивали угрозы и приказы. Обыскивая каждый сантиметр, они разнесли квартиру в клочья. Дошло даже до того, что разобрали плиту, желая убедиться, нет ли там тайника, вскрыли пол и выбросили всю посуду из кухонного шкафа. Все это было рассчитано на максимальный эффект, и Ирена должна была признать, что он был достигнут. Она была напугана. Обыск продолжался три часа, и было во всем этом нечто нереальное. Ирена не верила в чудеса, но, когда гестаповцы начали рыться в матрасе, она увидела, как старая рама кровати упала одним краем прямо на сумку с документами и деньгами, стоявшую до того на виду. Ирена не могла поверить в это. Немцы только что скрыли от самих себя самую важную улику.

Все это время они допрашивали Ирену и ее гостей. Ей наконец удалось убедить гестаповцев, что Янка всего-навсего безобидная знакомая, приехавшая из другого города, как и тетка Ирены, хотя на самом деле Янка была практически ее соседкой[323]. Мать Ирены была слишком слаба, чтобы участвовать в подполье, и от нее гестаповцы быстро отстали. Оставалась только Ирена.

Около шести утра агенты закончили обыск, и старший из них рявкнул на Ирену, приказав одеться. Пока она в спешке натягивала юбку и дрожащими руками застегивала пуговицы пиджака, сердце ее билось уже ровнее. Если они позволяют ей одеваться, значит, обыск закончен. Если обыск закончен, значит, списки они не нашли. А если они здесь не из-за Янки, то они не знают о доме Яги и о том, что сестры сотрудничали с ней. Они встретились с Янкой взглядом, но Ирена не могла рискнуть и улыбнуться. Все, чего она хотела, это выбраться поскорее из квартиры, пока агенты гестапо не передумали.

Когда агенты выводили ее, топот их тяжелых ботинок и сапог отдавался эхом на лестнице. Идя по коридору, Ирена знала, что соседи, стоя у дверей, прислушиваются в тишине. Несколько мгновений спустя начнется хаос и пойдут сплетни.

Тюремная машина ждала снаружи, ее двигатель уже работал. В последний момент на аллею в опасном порыве выбежала Янка. В руках она держала туфли Ирены. Она же не может идти босиком. Пожалуйста. Агенты безразлично кивнули, жестом показав Ирене обуться.

Ирена знала, куда ее везут. Фургон был очень тесный, и Ирену усадили на колени молодого агента гестапо. Дверь захлопнулась, и машина тронулась с места. Ирена, наверное, всегда знала, что этот момент настанет, но внезапно поняла, что не готова к нему.

Солнце над Варшавой еще не встало, и в утреннем полумраке гестаповцы слегка дремали. Ирена пыталась думать спокойно, рационально. Янка знала, как важны были эти списки и как их лучше всего спрятать. Она понимала, как обстоят дела. Если смотреть на вещи реально, шансов выжить у Ирены не было.

Когда машина повернула к югу, чтобы выехать на широкий бульвар, Ирена подумала о докторе Радлиньской и десятках ее соратников по всему городу, спокойно спящих сейчас в своих кроватях. Она надеялась, что они спят. Она подумала об Адаме. Окажется ли она достаточно сильной, чтобы не выдать его? Притворяться не было смысла. Скоро начнется что-то страшное, и она это знала. Есть ли в мире боль столь сильная, что заставит ее предать Адама? Предать Янку, Ягу или детей? А как насчет еврейской жены Адама? Умрет ли она, чтобы защитить и ее тоже? Ирена думала, что выдержит это. Ей нужно держаться. Она умрет, не сказав ни слова. Пока ее товарищи живы, говорила Ирена себе, она выдержит любые истязания. Так многие говорили себе вначале.

Когда они подъезжали к последнему повороту, Ирена сунула руки в карманы пиджака, чтобы хоть немного их согреть напоследок. Сердце ее похолодело от страха. Листок. Она забыла вчера вечером вынуть его из кармана. На клочке папиросной бумаги был записан адрес одного из убежищ.

Ирена на миг поддалась панике. Времени больше не оставалось. Они уже почти у Шуха. Молодой парень, на чьем колене она пристроилась, спокойно дышал, значило ли это, что он спит? Тихо, аккуратно она свернула листок в кармане в шарик и потерла его. Он был тонким, и это было несложно. Может быть, ей повезет и это хотя бы сотрет написанное. Глядя на покачивающиеся в такт ходу машины головы агентов, Ирена почти уверилась, что те действительно спят. Что еще она могла сделать, как не решиться на эту последнюю авантюру? Осторожно протянув руку к открытому окну, она выпустила маленькие скатанные шарики, и ветер тут же унес их. Агент под ней слегка дернулся, всхрапнул, но не проснулся.

Ирена прислонилась головой к окну и тоже закрыла глаза, по щекам у нее в этот момент текли слезы.

Бойня. Именно так жители Варшавы называли приземистое серое здание на улице Шуха[324]. Выросшие перед Иреной стальные ворота опутывали цепи и замки, а у охранников в высоких начищенных сапогах на поясе висели зловещего вида кнуты. Скучающий офицер грубо втолкнул Ирену в приемную. За дверью она видела контуры большой комнаты, где проходили допросы. Ее ввели в маленькую комнатку для регистрации, где шумела печатная машинка и радио передавало немецкие песни.

Она ждала. Вскоре ее привели в другую комнату, где высокий немец начал на хорошем польском задавать ей вопросы. Его манеры были вежливыми, но Ирена чувствовала, что за ними скрывается смертельная угроза. Как ее зовут? Где она живет? Кто ее семья? На эти простые вопросы гестапо уже знало ответы. Но скоро допрос перешел на более опасную почву: Мы знаем, что вы помогаете Сопротивлению и евреям, пани Сендлер. На кого вы работаете? Советую признаться для вашего же блага. Они знали о Юлиане Гробельном. Они уже охотились за этим неуловимым человеком, «Конрадом Жеготой». Они знали о подпольном почтовом ящике в прачечной. Толщина папки на столе у допрашивающего ее офицера насторожила Ирену. Она молилась, чтобы немцы не узнали об Адаме.

Ирена все отрицала, говорила, что ничего не знает. Что это глупое недоразумение. Она социальный работник и по долгу службы само собой контактирует со многими людьми. Но если кто-то из ее знакомых сделал что-то противозаконное, она понятия об этом не имеет. Агент улыбнулся и поднял бровь. Он видел все это и раньше. Все вначале говорят, что невиновны. Только пытка развязывает им язык. Она выбирает трудный путь. Что ж, будь по-вашему, пани Сендлер. Но мы еще поговорим, я обещаю.

Другой охранник вытолкнул Ирену в длинный коридор. Она все еще слышала мелодии, доносившиеся из радио. Час был ранним, и вокруг было тихо. Но вскоре сюда начнут прибывать заключенные из Павяка, и коридоры наполнятся звуком шагов и плачем[325]. Потолки были низкими, коридоры — узкими. Ирена прошла мимо четырех камер со стальными решетками и рядом узких деревянных скамей, и у одной из них дверь уже была открыта. В камере находилось несколько человек, все они сидели тихо, с опущенными плечами, и никто не поднял голову, чтобы посмотреть на нее, когда Ирена вошла в камеру, спотыкаясь. Сесть! — последовал строгий приказ. — Смотреть только в затылок перед собой. Не разговаривать. Ирена чувствовала запах страха и сырости. Все они были новоприбывшими, не выспавшимися, взволнованными.

Узкая скамья была слишком жесткой и низкой, чтобы на ней можно было удобно устроиться. Земляной пол под ногами Ирены был липким. Кровь. У Ирены закружилась голова. Какое-то время она и остальные сидели неподвижно. Когда минуло восемь, начали прибывать машины, и скамьи вокруг нее стали заполняться незнакомцами. Радио прекратило играть, и зазвучали имена вызываемых на допрос. Вскоре из коридора донеслись крики ужаса, звуки падения, глухих ударов и ломаемых костей. Иногда слышались выстрелы. Допросы проходили на верхних этажах либо в подвале, но двери и окна были широко специально открыты, чтобы другие, ожидающие очереди, могли тщательно оценить свои возможности. По словам одного из выживших свидетелей этих утренних ритуалов на улице Шуха: «Мы слышали резкие, односложные вопросы, тихие, бормочущие ответы и вновь и вновь звуки ударов, после чего следовали крики, часто женский плач, болью отдающиеся в наших сердцах, от которых перехватывало дыхание»[326].

[314] Andrew Nagorski, «‘Vera Gran: The Accused’ by Agata Tuszynska» (review), Washington Post, March 22, 2013, www.washingtonpost.com/opinion/vera-gran-the-accused-by-agata-tuszynskatranslated-from-the-french-of-isabelle-jannes-kalinowski-by-charles-ruas/2013/03/22/6dce6116–75f2–11e2–8f84–3e4b513b1a13_story.html.

[315] После войны Вера Гран заявляла, что не сотрудничала с нацистами, и вся эта тема долгое время была предметом споров, как следует в том числе из обзора Андрея Нагорского. В своих воспоминаниях Вера Гран также обвиняла в коллаборационизме «пианиста» Владислава Шпильмана. По общему мнению ученых, эта тактика контробвинения была следствием преклонного возраста Веры Гран и ее многолетней озлобленности из-за якобы несправедливого осуждения. Публикация биографии Шпильмана его сыном была вызвана в том числе желанием оспорить эту клевету. В 1983 году Ирена Сендлер также обвинила Веру Гран в пособничестве нацистам в письменном свидетельстве профессору Хорну Маурици, директору Еврейского исторического института в Варшаве (File A.051/488/80): www.veragran.com/sendler1pdf.pdf and www.veragran.com/sendler2pdf.pdf. Йонас Турков, спасенный Аллой Голуб-Гринберг и автор ее единственной биографии, после войны также обвинял Веру Гран в коллаборационизме.

[316] «New Book Full of ‘Lies and Libel’ Says Son of Wladyslaw Szpilman», Polskie Radio, запись и расшифровка эфира, November 5, 2011, www.polskieradio.pl/eo/dokument.aspx?iid=142897.

[317] Irena Sendler, «Youth Associations of the Warsaw Ghetto».

[318] Lawrence N. Powell, Troubled Memory: Anne Levy, the Holocaust, and David Duke’s Louisiana, Charlotte: University of North Carolina Press, 2002, 249; Deborah Charniewitch-Lubel, «Kolno Girls in Auschwitz», в Kolno Memorial Book, eds. Aizik Remba and Benjamin Halevy, Tel Aviv: Kolner Organization and Sifirat Poalim, 1971, www.jewishgen.org/Yizkor/kolno/kole056.html.

[319] Jadwiga Rytlowa, «Chaja Estera Stein (Teresa Tucholska-Körner): ‘The First Child of Irena Sendler’», Museum of the History of Polish Jews, September 14, 2010, www.sprawiedliwi.org.pl/en/cms/your-stories/360, chaja-estera-stein-teresa-tucholska-k-rner-the-first-child-of-irena-sendler-/.

[320] Irena Sendler, «O Pomocy Żydom».

[321] Ibid. См. также Museum of the History of Polish Jews, 2010, «The Stolarski Family», Polscy Sprawiedliwi (Polish Righteous), www.sprawiedliwi.org.pl/en/family/123,the-stolarski-family/.

[322] Museum of the History of Polish Jews, 2010, «Irena Sendler», Polscy Sprawiedliwi (Polish Righteous), www.sprawiedliwi.org.pl/pl/cms/biografia‑83/.

[323] Irena Sendler, «O Pomocy Żydom».

[324] Wanda D. Lerek, Hold on to Life, Dear: Memoirs of a Holocaust Survivor, n. p.: W. D. Lereck, 1996.

[325] Holocaust Education & Archive Research Team, «Gestapo Headquarters: Szucha Avenue and Pawiak Prison — Warsaw», 2007, www.holocaustresearchproject.org/nazioccupation/poland/pawaiak.html; не являясь академическим источником, ресурс содержит множество исторических фотографий тюрьмы Павяк и исключительно точное изложение происходивших там событий.

[326] Ibid.