Дети Ирены: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Выносить детей из гетто теперь приходилось в страшной спешке. В первые часы депортации Ирена отчаялась, пытаясь связаться с Алой Голуб-Гринберг. В тот первый день она нигде не могла найти ее. Алы не было и в молодежном центре. Оглядев тихую комнату и аккуратно составленные полукругом стулья, Ирена вспомнила, как однажды сидела здесь вместе с Алой, слушая лекции доктора Ландау о тифе. Ирена пыталась найти Алу у нее дома на улице Смоча, в нескольких шагах от центра. Но и там ее не оказалось.

Утром второго дня Ирена уже места не находила от волнения. Алы не было даже в клиниках гетто, где она все еще была старшей медсестрой. Наконец кто-то сказал ей, что Ала уже на Умшлагплац. Сердце Ирены упало. Она пойдет на Умшлагплац. Она должна найти Алу.

На погрузочной платформе колючая проволока и жалкий вид несчастных толп поразили Ирену. Из глаз у нее хлынули горячие слезы, и она почувствовала, что ее тошнит. Тысячи тел были безжалостно прижаты друг к другу на летней жаре. Сильно чувствовался запах испражнений, пота и ужаса. Никаких залов ожидания, никаких удобств. Просто огромная грязная площадь под палящими лучами солнца, наполненная страхом и страданием. Она вглядывалась в толпу, вытягивая шею. Здесь она никогда не найдет Алу. Но она должна найти ее.

Где-то справа она заметила движение и вспышку чего-то белого. Встав на цыпочки среди толпы, Ирена вгляделась вдаль. Ей снова показалось, что она заметила промелькнувшие черные курчавые волосы, которые могли принадлежать только Але. Они тут же исчезли в колышущейся людской массе. И тут наконец она увидела Алу. Сразу за колючей проволокой на краю Умшлагплац из ниоткуда за несколько часов выросла импровизированная клиника. Вокруг нее суетились врачи и медсестры. Ала, всегда говорившая так тихо и мягко, с душой поэта, но духом бойца… Ирена тут же поняла, что Ала в то утро стала настоящей героиней гетто. Она была главным действующим лицом эффектной спасательной операции. Хитрости, проделанной с поразительной смелостью прямо под носом у немцев.

Начиналось все, впрочем, вовсе не как хитрость, быстро объяснила Ирене Ала. Но в итоге им пришлось выбивать клин клином. Ала рассказала Ирене, что, когда за день до этого по гетто разнеслась новость о предстоящей депортации, она сразу же поспешила в госпиталь. Еврейские врачи и медсестры — ее друзья и коллеги — тревожно толпились внутри. Может быть, персонал больницы пытался успокоить сам себя — это действительно просто переселение. Но Ала благодаря связям в подполье знала больше других. Она уже слышала истории о Хелмно и верила тому человеку, который рассказывал их. Но сейчас пункт назначения депортации мало что значил. Отправлять тех, кто был слишком слаб и болен, в трудное путешествие на восток было равносильно смертному приговору, вне зависимости от того, куда именно они должны были прибыть. Когда Ала проносилась мимо, кто-то схватил ее за руку: Ала, в депо сейчас организовывают походную клинику. Подумай о тех людях. Ала повернулась к тому, кто это сказал. Нахум Ремба был прав. Ала кивнула.

Нахум Ремба не был врачом. Ему было тридцать два года, и он работал клерком в конторе юденрата, заведуя финансированием и оформлением документов для ее клиник. И как Ала с Ареком, он и его жена, Хеня Ремба, были активистами еврейского Сопротивления.

Нахум был высоким темноволосым мужчиной, по натуре большим шутником, всегда мог рассмешить других. Але нравились его тонкое чувство юмора и несгибаемый оптимизм. Но в то утро было не до смеха. У Нахума появилась безумная идея. А что, если они с помощью настоящих врачей и медсестер организуют на углу площади Умшлагплац пункт «медицинской санитарии» и амбулаторию? Здесь потребуются, как объяснил он, ее храбрость и актерский дар. Нахум и Ала происходили из театральных семей, и внутрицеховые шутки там были обычным делом. Даже сейчас Нахум не мог обойтись без них. Ала, ни секунды не думая, согласилась помочь.

Так и поступили. Сделав вид, что у них есть разрешение на открытие временной клиники, они заняли место вблизи погрузочной платформы, огороженное колючей проволокой и открытое специально для оказания неотложной медицинской помощи. Они стали разыскивать тех, кто был слишком слаб или слишком юн для «переселения», настаивая на его лечении, а иногда даже на переводе в больницу. Они также найдут способ спасти важных членов еврейского Сопротивления.

Вскоре к ним в качестве «официального» связного с Сопротивлением присоединился худой двадцатилетний парень по имени Марек Эдельман, один из лидеров полувоенной группы, известной как «Еврейская боевая организация» (Zydowska Organizacja Bojowa, или ZOB). Марек, больше похожий на озорного уличного мальчишку, с черными, как смоль, волосами, стал одним из виднейших участников еврейского Cопротивления. Придет время, и именно он возглавит восстание евреев гетто. Но пока, летом 1942 года, в клинике Алы на Умшлагплац, Мареку было поручено координировать перемещение людей с площади в больницу гетто[177]. Имея связи в подполье, Марек Эдельман не питал никаких иллюзий насчет того, куда направляются грузовые вагоны, отходящие от Умшлагплац. Все начиналось как попытка спасти самых слабых, уязвимых и наиболее важных членов Сопротивления, но быстро превратилось в погоню за возможностью спасти всякого, кого только удастся.

То, что в итоге совершила эта «спасательная команда», оказалось поразительным. Нахум Ремба сыграл свою роль до конца. Он играл ради своей жизни и жизней других. Он убедил немцев, что является главным врачом гетто, а помогающая ему Ала — старшая медсестра при нем. Они подыграли уловке нацистов, выдававших происходящее за «переселение». Чтобы поддерживать эту иллюзию, самодовольные немцы потакали «одураченным», как они думали, еврейским медикам. Главной целью оккупантов было следить за порядком во время транспортировки, поэтому убыль из числа депортируемых нескольких евреев ничего не значила.

За несколько дней Нахум Ремба стал самым известным человеком на Умшлагплац, и его авторитет главного врача гетто — вместе с белым халатом и врученными в нужные руки взятками — был неоспорим даже для немцев. Он и Ала настаивали на освобождении тех, кто был слишком слаб или мал, чтобы ехать. Они реквизировали машину «Скорой помощи» и загружали в нее взрослых и детей. Марек Эдельман сновал среди толпы с карманами, набитыми подписанными Алой документами, свидетельствующими, что счастливый обладатель такой бумаги слишком болен, чтобы путешествовать.

Конечно же, они не могли спасти всех. Тем летом и в начале осени с площади было отправлено в лагеря больше трехсот тысяч человек, а этой маленькой группе удалось спасти во время образовавшегося трехнедельного окна только двести или триста. Но важен был каждый. Это были жизни, эхом отозвавшиеся в цепи поколений. Среди спасенных были дети из приюта номер 27 на улице Тварда, которых немцы планировали отправить в Треблинку. Ала и Нахум вытащили с Умшлагплац бойца Сопротивления по имени Эдвин Вайс. Старого друга, Йонаса Туркова, еврейского актера, который хорошо знал кузину Алы Веру Гран и Ирену Сендлер[178]. Ала лично выхватила из толпы одну из младших сестер Йонаса.

Йонас запомнил потрясающую, безрассудную смелость Нахума Рембы в тот день. На Умшлагплац Йонаса сдавило напирающей толпой, которую загоняли в окруженные колючей проволокой загоны. И вдруг среди них появился Нахум со спокойной улыбкой на лице, излучая уверенность и спокойствие. Йонас знал, что любого, кто подойдет к немцу с таким видом, тут же пристрелят. Он и другие регулярно были свидетелями этого. На погрузочной платформе ответом на любой еврейский вопрос была пуля. Но Нахум не задавал вопросов, он раздавал приказы. Этот слишком слаб, чтобы отправлять его на восток, — будет говорить он, указывая на человека в толпе и добродушно пожимая плечами, словно не испытывая к нему особенного интереса. Нахум помнил главную мудрость гетто: никакого страха и печальных лиц. Те, кого он выдергивал из толпы, сразу же отправлялись в лазарет. Одним из них был Йонас. Жизнь или смерть, случайность судьбы.

В устроенном на площади лазарете Ала приказывала «больным» лечь в постель. Медсестры вокруг Йонаса суетились, накладывая свежие бинты. Все это походило на сон. Может быть, он уже умер? Но тут на пороге появился немецкий солдат, и Йонас понял, что он по-прежнему находится в гетто. Пока немец не ушел, Йонас лежал тихо, съежившись под одеялом. Наконец раздался сигнал, что все чисто. Двери временной клиники закрылись. Затем подъехали машины «Скорой помощи», чтобы забрать их в стационарную больницу.

Но это было еще не все. Гарантий безопасности в клинике — особенно в клинике — не было никаких. У двери хладнокровные немцы и их безжалостные подручные-украинцы придирчиво проверяли пациентов. Человек, лежащий рядом с Йонасом, выглядел, по их мнению, недостаточно больным. На таких, как он, сразу обрушивался приклад винтовки, и Йонас слышал страшные крики, когда человека поволокли к погрузочной платформе. Ала и Нахум в ужасе наблюдали за этим. Она приказала своим медсестрам сделать все, но не допустить, чтобы они потеряли хотя бы еще одного человека. Мы сломаем им ноги, если они будут выглядеть здоровыми. Объясните им это. Все ради того, чтобы убедить немцев[179]. В клинике раздавались и непритворные крики боли, но Ала не могла потратить несколько последних драгоценных доз успокоительного. Оно было нужно для детей. На ее тонкой фигуре развевался довольно просторный белый халат, и не единожды Ала делала что-то смелое и отчаянное. Именно для таких случаев она приберегала успокоительное. Шумным и напуганным детям, не способным симулировать болезнь, помогали заснуть, чтобы спасти их, поскольку охрана с малышами обращалась особенно жестоко[180]. Детей бросали на землю, схватив за пятки, били о стены вагонов, пока у них не разбивались головы, а матери в это время бились в истерике. Поэтому Ала, сунув самых маленьких под халат, проходила мимо часовых с детьми под мышкой, чтобы спрятать их в машинах «Скорой помощи». Она и Ремба отвлекали водителей, а Ала укладывала младенцев внутрь[181]. Ей всего лишь нужно было доставить их Ирене.

Безумная уловка Алы и Нахума действовала в течение нескольких недель. Ирена приходила к Але каждый день, спрашивая, чем она может помочь. Теперь на погрузочной платформе матери без раздумий доверяли своих детей Але, которую все звали не иначе как «добрая фея». Ала и Нахум работали на платформе по шестнадцать часов в день. Они неотлучно были здесь, постоянно находились в движении. Это означало, что они стали одними из последних невольных свидетелей трагедии в гетто, случившейся днем 6 ноября. В то утро в качестве прелюдии к полной ликвидации «маленького гетто» эсэсовцы пришли за детьми в приют доктора Корчака[182]. Среди почти двухсот его подопечных были и те тридцать два еврейских ребенка, которых Ян Добрачинский вернул в гетто через брешь в стене меньше года назад. Об этих мальчиках и девочках Ирена всегда думала как о своих.

Слухи о том, что приют доктора Корчака будет ликвидирован, разнеслись по гетто с девяти утра. Ирена обычно приходила в приют днем, когда ее работа была закончена и начиналась погрузка на Умшлагплац. В тот день, когда это случилось, она пришла гораздо раньше обычного[183]. Ирену в приюте все знали, и она была одним из любимых детьми гостей на их любительских театральных постановках. Дети визжали от удовольствия при виде ее маленьких подарков и комичных выходок, и она всегда останавливалась, чтобы уделить минутку «своим». Когда Ирена услышала, что детей собираются отправить в лагерь, она устремилась к улице Сиенны, надеясь успеть застать там старого доктора, чтобы предупредить его об этом или помочь[184].

Но в приюте уже раздавали приказы эсэсовцы. «Детей должны были забрать одних», — вспоминал один из свидетелей, и доктору Корчаку дали пятнадцать минут на их сборы[185]. Но он упорно отказывался уходить. «Вы же не бросите больных детей ночью, — упрямо твердил он дрожащим от волнения и ярости голосом, — вы же не оставите детей одних в такое время»[186]. Возглавляющий группу офицер СС рассмеялся и сказал профессору, что, раз уж он так хочет, пусть отправляется вместе с детьми, и с добродушным видом попросил держащего скрипку двенадцатилетнего мальчугана сыграть по пути что-нибудь веселое. Так дети и отправились из приюта, напевая песни[187].

Путь к платформе через гетто с юга на север был нелегким, для детей он мог занять не меньше трех-четырех часов[188]. Ирена первая увидела их выходящими из-за угла Железной и поворачивающими на улицу Лешно. День был изнурительно жарким, «безумно душным», говорила она потом, и детям периодически нужно было останавливаться и отдыхать, но, повернув за угол, они продолжили уверенно маршировать[189]. Ирена тут же поняла, что доктор скрыл от детей всю грозящую им опасность. Встревоженные горожане держались подальше от перекрытых улиц, и Ирена вспоминала впоследствии, что прохожих были единицы. Те, кто отважился выходить на улицу, старались идти быстро, пригнув голову и не попадаться немцам на глаза. Но множество людей в тот день, включая Йонаса Туркова, смотрели из окон или из-за стен домов в изумленном молчании на доктора и его детей, идущих из гетто к платформе[190]. Лицо доктора Корчака выглядело застывшей маской напряженного самоконтроля, Ирена знала, что он очень болен и как тяжело это ему дается. Но в то утро спина доктора была прямой, и он нес на руках одного из уставших малышей. Может, я сплю? — крутилась мысль в голове у Ирены. — Возможно ли такое? В чем вообще могут быть виновны эти дети?[191] На углу пустынной улицы она встретилась взглядом с доктором. Он не остановился поздороваться с ней, не улыбнулся и не сказал ни слова. Доктор просто продолжал идти. Дети дисциплинированно вышагивали рядами по четыре человека, наряженные в свои лучшие, праздничные одежды. И тут Ирена заметила, что несли самые маленькие.

В руках они стискивали кукол, которых сделал для них доктор Витвицкий[192]. Ирена сама проносила их через блокпосты. Она раздавала их в молодежных центрах, и когда детям позволили взять с собой в дорогу всего по одной вещи, они выбрали их. «Сжимая в маленьких ручках этих кукол, прижимая их к сердцу, они шли в свою последнюю прогулку», — говорила Ирена[193]. Она знала то, чего не могли знать они. Что они отправляются на погрузочную площадку и далее на казнь.

На Умшлагплац охранники уже загоняли депортируемых кнутами и прикладами винтовок по сто — сто пятьдесят человек на огороженную территорию[194]. Немецкие полицейские, их украинские и еврейские подручные возвышались над головами детей, угрожающе выкрикивали приказы. Здесь, на самом солнцепеке, после хаоса и избиений, дети вместе с доктором Корчаком ждали вечерней погрузки в вагоны[195]. Пойдет ли Ирена вместе с ними хотя бы до границы площади? Если бы она это сделала, то смогла бы увидеть Алу и Нахума.

Нахум и Ала увидели детей в последний момент, когда погрузка уже началась. Нахум в ужасе побежал к доктору, пытаясь его остановить. По словам свидетелей, Нахум Ремба был одним из последних, кому удалось поговорить с доктором Корчаком и Стефанией перед отправкой. На этот раз обычное спокойствие изменило ему, он был в отчаянии. Он умолял старого доктора пойти вместе с ним и поговорить с немцами. Мы можем уговорить юденрат отложить отъезд, доктор. Пожалуйста, пойдемте со мной. Мы остановим это безумие. Но доктор Корчак лишь грустно качал головой: Я не могу оставить детей[196]. Он знал, что, как только отвернется, немцы загонят детей в ожидающие их вагоны и ему никогда не позволят присоединиться к ним.

Напуганные дети повернулись к доктору Корчаку, не понимая, что им делать дальше. Он печально взглянул на Нахума последним долгим взглядом. Затем, повернувшись к гетто спиной, Януш и Стефания спокойно ввели детей в вагон, и доктор вошел туда же вслед за ними. Каждой рукой он держал за ручку пятилетнего ребенка. «Эта картина всегда будет стоять у меня перед глазами», — говорил Нахум о достоинстве доктора и еще большем достоинстве детей, доверившихся ему в этот последний раз[197]. «Они не просто вошли в вагоны — это был организованный молчаливый протест против неслыханной, изуверской жестокости». Нахум смотрел, как дети молча заполняют лишенные окон вагоны, чьи полы уже были посыпаны негашеной известью. Когда двери прижали друг к другу груду маленьких тел и плотно закрылись за ними, веселый, жизнерадостный актер беспомощно опустился на платформу.

Ирена, потрясенная увиденным до глубины души, не находила слов. «Вспоминая о той печальной процессии невинных детей, марширующих навстречу собственной гибели, — говорила она после, — я гадала, разве может сердце любого, кто видел такое, не разорваться от горя… Но нет, даже это нас не сломило»[198]. «В тот вечер, собрав последние силы, я едва смогла дойти до дома, — говорила она позднее, — и там у меня случился нервный срыв…» Напуганная отчаянием дочери, мать Ирены не нашла иного выхода, кроме как вызвать врача с успокоительным. «Из всех моих драматических переживаний военного времени, включая пребывание в тюрьме Павяк и пытки на улице Шуха, и то, как на моих глазах погибали мои друзья… ничто не произвело на меня такого впечатления, как тот последний поход доктора Корчака и его детей», — без всякого сомнения говорила Ирена[199].

Нахум и Ала продолжили храбро сражаться каждый день на железнодорожной станции. Утро за утром Ала собирала свои силы и погружалась в работу, объединившую ее с Иреной в самом начале, в спасение детей. Но ночью, после того как грузовые вагоны начали свой скорбный путь на восток, в те часы, когда еврейская полиция еще не пришла за следующей партией для депортации, Ала лежала в тусклой мансарде на улице Смоча, думая о будущем. Однажды вечером в начале августа Ирена навестила ее здесь. Из окна маленькой комнаты открывался вид на крыши гетто. Две старые подруги сидели рядом, держа друг друга за руки и наблюдая за тем, как садится солнце. Ала была печальной и серьезной. Ирена же упрашивала ее.

Рами находилась в безопасности на «арийской» стороне. Арек был с партизанами в варшавских лесах, в составе еврейской боевой группы, готовой к вооруженному сопротивлению. Ала находилась в постоянном контакте с подпольем и могла покинуть гетто в любой момент. Ирена уже нашла для нее безопасное место. Если потребуется, она спрячет Алу у себя. Она просила подругу позволить помочь ей: Ала, в этом конверте все нужные бумаги. Возьми их. Ала оставила лежать их нетронутыми на столике между ними. Ирена, посмотри на меня. Ала была худой, смуглой женщиной, к лету 1942 года уже перешагнувшей за сорок, с выраженными еврейскими чертами лица, и Ирена не могла не понимать, что их скрыть не получится. Если немцы захотят увидеть Алу лично, документы будут бессильны.

Но не только поэтому Ала оставила бумаги нетронутыми. «Она вела тихую, но упорную битву с самой собой», — вспоминала Ирена о тех часах, которые они провели вместе тем вечером[200]. «Я понимала ее. Ее ребенка не было рядом с ней, муж [Арек] был далеко в лесах, сражаясь с оккупантами, но она любила это место — то, где была ее работа, люди, за которых она отвечала, больные, дети и старики». Ирена знала это, потому что и она, подобно Але, вела тихую, но упорную битву внутри себя, разрывалась между необходимостью спасти детей и желанием просто сбежать с Адамом.

Але нужно было подумать и принять решение. Она не могла уйти прямо сейчас, когда в ней нуждалось так много людей. Другие вокруг нее приняли иное решение, и Ирена пыталась убедить ее: В том, чтобы остаться в живых, нет ничего постыдного, Ала. Друзья Алы уже уходили. Двоюродный брат доктора Радлиньской и давний соратник Алы доктор Людвик Хирцфельд покинул гетто, бежав через крипты под костелом Всех Святых, с помощью Яна Жабинского, работника Варшавского зоопарка и офицера Армии Крайовой. Многие беженцы прятались на территории зоопарка в опустевших клетках для животных, и Ирена была здесь частым и желанным гостем[201].

Ала не могла винить доктора. Она вообще была не из тех, кто мог винить других, когда ставки были так высоки. По ее мнению, речь здесь не могла идти о чем-то правильном или неправильном: дело было только в велениях совести и силе обстоятельств. После того как Ирена ушла, пообещав вернуться за окончательным ответом, Ала еще долго не спала, раздумывая. Конверт Ирены все еще лежал на столе. Наконец Ала решилась. Взяв огрызок карандаша и разгладив листок бумаги, она начала писать то, что могло стать ее последним письмом. Оно было адресовано Ядвиге Стжалецкой, подруге и директору приюта на «арийской» стороне, где заботились о Рами. Слова эти были прощанием матери с маленькой, горячо любимой дочерью. «Я отдаю своего ребенка в ваши руки, заботьтесь о ней, словно о собственной дочери», — написала она[202]. И потом наконец коснулась лежащих на столе документов. Она знала, что никогда не воспользуется ими. Ала тщательно уложила бумаги в сумочку. Утром она отдаст их случайной прохожей на улице — последний дар жизни. Как позднее сказал про Алу Людвик Хирцфельд, «она разрывалась между инстинктом матери и долгом медсестры и социального работника. Последний победил, и она осталась с сиротами»[203].

Когда облавы стали приближаться, даже Адам наконец согласился, чтобы Ирена с помощью своих связей в подполье вывела его и его уцелевшую семью из гетто. Адам, конечно, сопротивлялся. Как и другие еврейские друзья Ирены, он был настроен продолжать работать и помогать детям. Эту работу Ирена больше других могла понять и оценить. Общее обязательство помогать бездомным и сиротам в гетто объединяло их, и наблюдение за тем, как Адам заботится о них, лишь усиливало любовь Ирены к нему. Но дело было не только в детях. Его нерешительность подпитывали и сложные семейные отношения.

[177] Michael T. Kaufman, «Marek Edelman, Commander in Warsaw Ghetto Uprising, Dies at 90», New York Times, October 3, 2009, www.nytimes.com/2009/10/03/world /europe/03edelman.html.

[178] «Edwin Weiss», Warsaw Ghetto Database, Polish Center for Holocaust Research, http://warszawa.getto.pl/index.php?mod=view_record&rid=09121996103042000001&tid=osoby&lang=en; и «Nachum Remba», Warsaw Ghetto Database, Polish Center for Holocaust Research, http://warszawa.getto.pl/index.php?mod=view_record&rid=05011904155335000002&tid=osoby&lang=en.

[179] Eli Valley, The Great Jewish Cities of Central and Eastern Europe: A Travel Guide, New York: Jason Aronson Publishers, 1999, 230.

[180] Jonas Turkow, Ala Gуlomb Grynberg.

[181] Nachum Remba, Warsaw Ghetto Database, Polish Center for Holocaust Research, http://warszawa.getto.pl/index.php?mod=view_record&rid=05011904155335000002&tid=osoby&lang=en.

[182] Agnieszka Witkowska, «Ostatnia droga mieszkańcо́w i pracownikо́w warszawskiego Domu Sierot», Zagłada Żydо́w, Studia i Materiały, vol. 6, 2010, http://korczakowska.pl/wp-content/uploads/2011/12/Agnieszka-Witkowska. — Ostatnia-droga-mieszkancow-i-pracownikow-warszawskiego-Domu-Sierot.pdf, 22 и далее.

[183] Ibid.

[184] David Cesarani and Sarah Kavanaugh, Holocaust: Jewish Confrontations with Persecution and Mass Murder, vol. 4 of The Holocaust: Critical Concepts in Historical Study, London: Routledge, 2004, 56.

[185] Jürgen Oelkers, «Korczak’s Memoirs: An Educational Interpretation», Universität Zurich, Institut für Erziehungswissenschaft, Lehrstühle und Forschungsstellen [опубликованная лекция], 95–96. См. также Wladyslaw Szpilman, The Pianist: The Extraordinary True Story of One Man’s Survival in Warsaw, 1939–1945, перевод A. Bell, с выдержками из дневника Wilm Hosenfeld, New York: Picador, 1999.

[186] Diane Ackerman, The Zookeeper’s Wife.

[187] Jurgen Oelkers, «Korczak’s Memoirs».

[188] Agnieszka Witkowska, «Ostatnia droga mieszkańcуw».

[189] Ibid.

[190] I. M. Sidroni, «Rabbi Zalman Hasid», перевод. Alex Weingarten, The Community of Sierpc: Memorial Book, Efraim Talmi, ed., Tel Aviv, 1959, www.jewishgen.org/Yizkor/Sierpc/sie377.html.

[191] Janusz Korczak, The Child’s Right to Respect, Strasbourg: Council of Europe Publishing, 2009, www.coe.int/t/commissioner/source/prems/PublicationKorczak_en.pdf.

[192] Ibid.

[193] Irena Sendler, «Youth Associations of the Warsaw Ghetto».

[194] «Irena Sendler Tells the Story of Janusz Korczak», Gariwo/Gardens of the Righteous World-Wide Committee (документальное видеоинтервью с Иреной Сендлер), http://en.gariwo.net/pagina.php?id=9114.

[195] Marek Edelman, «The Ghetto Fights», в The Warsaw Ghetto: The 45th Anniversary of the Uprising, Interpress Publishers, 1987, 17–39; архив на www.writing.upenn.edu/~afillreis/Holocaust/warsaw-upris ing.html.

[196] Stanislaw Adler, In the Warsaw Ghetto.

[197] «Janusz Korczak», Adam Mickiewicz Institute, Warasw, www.diapozytyw.pl/en/site/ludzie/; «Janusz Korczak: A Polish Hero at the Jewish Museum», Culture 24, December 7, 2006, www.culture24.org.uk/history-and-heritage/art41997. См. также Władysław Bartoszweski, The Warsaw Ghetto.

[198] «Irena Sendler Tells the Story of Janusz Korczak», Gariwo.

[199] Janusz Korczak, «A Child’s Right to Respect».

[200] Irena Sendler, «Youth Associations of the Warsaw Ghetto».

[201] Ludwik Hirszfeld, The Story of One Life (воспоминания), перевод Marta A. Balińska, Rochester: University of Rochester Press, 2014, Kindle location 8897.

[202] «Ala Gołąb [Golomb] Grynberg», Warsaw Ghetto Database, Polish Center for Holocaust Research, http://warszawa.getto.pl/index.php?mod=view_record&rid=07051998094230000004&tid=osoby&lang=en.

[203] Ludwik Hirszfeld, The Story of One Life, location 8897.