Дети Ирены: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В молчании они направились в сторону улицы Налевки мимо закрытых пекарен и ржавых дорожных знаков. Мимо узких зданий и оборванных, голодающих людей на переполненных уличных углах. Когда они доехали до поста, Ирена простонала: Черт. Она так хотела, чтобы эта часть операции поскорее закончилась, но сегодня очередь была больше обычного. Пересечение блокпоста было самым опасным моментом во всей этой процедуре, да и в любой день вообще. Минута текла за минутой, ожидание становилось мучительным. Ладони у Ирены вспотели от волнения, пока она нервно теребила ручку двери. Только бы пересечь пост. Обратно они повернуть не могли. Наконец солдат, махнув рукой, приказал им подъехать поближе, и Генрик с впечатляющим хладнокровием вручил ему пропуска. Охранник строго посмотрел сначала на Ирену, затем на водителя: Что в кузове? Его глаза сузились, и Генрик не сразу нашелся с ответом. Что ж, кажется, в этот раз им не удастся живыми покинуть лагерь. Такая вероятность всегда была более чем реальна. Генрик медленно вышел из машины и пошел к кузову, как было приказано. Ирена осталась ждать внутри.

Сзади послышался глухой стук открывающихся и закрывающихся бортов. Солдат пару раз пнул тяжелым сапогом груду кирпичей, пошарил за брезентом и в углу кузова. Ирена затаила дыхание. Затем, мгновение спустя, Генрик забрался на сиденье рядом с ней, и охранник махнул им еще раз, показывая проезжать. Когда они оказались на «арийской» стороне и медленно повернули за угол, Ирена облегченно схватила Генрика за руку: Ты не против, если дальше поедешь один? Так будет лучше. Генрик кивнул. Ирена соскользнула с сиденья и помахала водителю рукой, когда грузовик тронулся. Все, что Генрик сейчас должен был сделать, это забрать уложенного в ящик ребенка домой и отдать его мачехе. Ирена знала, что если бы кто-то за ними следил, то из-за ее присутствия могла сорваться вся операция.

Мачеха Генрика, акушерка средних лет по имени Станислава Буссольд, была одним из доверенных сотрудников «комнаты экстренной помощи» Ирены, одной из тех, кто плотно работал в медицинском подполье вместе с Алой Голуб-Гринберг и Хеленой Чешко. Ирена немного на бюрократический манер называла эти места «распределительными пунктами защитной готовности», и то, что здесь происходило, было очень важным[158]. В первые дни и часы за пределами гетто детей нужно было вымыть, накормить и оказать, если нужно, медицинскую помощь, в чем они часто нуждались после месяцев недоедания. Если дети выглядели «неправильно», то требовалось перекрасить им волосы, и в итоге обрезанные еврейские мальчики превращались для их же блага в миловидных польских девочек. Если дети были достаточно взрослыми, их могли научить католическим молитвам и немного говорить по-польски. Упражнения в катехизисе были у немцев излюбленным тестом для обнаружения евреев, и знание детских молитв наизусть было одним из основных способов выживания в военное время. В течение первых недель на «арийской» стороне дети должны были стереть с себя любой намек на их настоящее происхождение.

Выносить детей в ящиках для инструментов было делом рискованным, и в 1942 году Ирена лихорадочно искала варианты получше, которые позволят спасать не по одному ребенку, а сразу по несколько. «Уносить детей на «арийскую» сторону стало необходимо потому, — прямо говорила Ирена, — что гетто с каждым днем все больше напоминало ад[159]. После приказов Гитлера и Гиммлера дети умирали на улицах с молчаливого согласия остального мира». В этот раз Ирена вновь поступила так, как поступала всегда, когда ей нужен был мудрый совет. Она обратилась к своим друзьям и доктору Радлиньской.

Хелена Радлиньская с осени 1939 года так и не покинула монастырь, но образ жизни при этом вела отнюдь не затворнический. Ее скромная комната была средоточием Сопротивления, своеобразным салоном, где собирались участники подполья. Когда Ирена постучалась в маленькую дверь в этот раз, она столкнулась с входящими и выходящими людьми. Кто-то из них, как студенты, прижимающие к себе тетради, были участниками тайных занятий профессора. Кто-то был ее возраста. Она узнала некоторых давних знакомых по минувшим дням в Свободном польском университете. Зимой 1941/42 года тремя из них оказались ее старые университетские друзья — Станислав Папузинский, его спутница Зофья Ведрыховская и ее сводная сестра Изабела Кучовская — Иза. Эти три бывших студента объединились в отважную группу, одну из ячеек Сопротивления, которую курировала доктор Радлиньская. К весне 1942 года доктор была в центре нескольких сетей, помогающих спасать еврейских детей.

В течение нескольких месяцев Иза отвечала за спасательные операции, одновременно пронося в гетто продукты и медикаменты через подвальные коридоры здания суда, расположенного на улице Лешно. Сейчас Станислав, Зофья и Иза могли помочь Ирене с ее проблемой. Улица Лешно окружала гетто, и в здании были двери, открывавшиеся в обоих направлениях, нужно было только миновать караульных на основных этажах. Если Изе вместе с помогающим ей сторожем удавалось проносить припасы через здание внутрь, то с другой стороны можно было забирать детей — пока Ирена будет в состоянии находить для них безопасные убежища. Для этого у нее имелась готовая подпольная сеть. Той весной через коридоры под зданием суда гетто покинули десятки детей школьного возраста.

Но это был не единственный маршрут, которым пользовалась Ирена. Леон Чешко, чья жена Хелена была одной из медсестер в команде Ирены и одним из ее самых преданных соратников, предложил еще одну смелую идею. Леон тогда работал в управлении гражданского транспорта и знал, что каждый день в гетто въезжает и выезжает из него трамвай, обслуживающий линию Муранув[160]. На ночь пустые вагоны оставляли в грязном депо в северном углу гетто. Кто обратит внимание на забытый багаж или потертую старую сумку, засунутую под сиденье, когда трамвай ранним утром только начинает свой путь из депо? Как оказалось, дети вполне уютно умещались внутри чемоданов. Кто-то достаточно смелый должен был появиться на улицах гетто до рассвета, чтобы подбросить чемодан в вагон на пустой еще станции, — кто-то, кто имел разрешение выходить после наступления комендантского часа. В еврейском квартале оно было всего у нескольких человек, и по счастью, среди них была Ала Голуб-Гринберг. А еще у нее был бесценный опыт введения детям нужной дозы успокоительного.

Вскоре однажды утром, когда первый, еще пустой утренний трамвай прогромыхал по улице, вместе с ним к югу отправился никем не замеченный чемодан. На первой же остановке на «арийской» стороне внутрь вагона быстро поднялась Ирена — еще одна горожанка, неохотно начинающая свое утро. Под ногами у нее тихо покоилась сумка. Ирена ехала долго, спокойно глядя в окно, пока салон не покинул последний пассажир, видевший, как она вошла в трамвай. Тогда Ирена, пригладив волосы, стала собирать свои вещи.

Были и другие способы. Существовала одна небольшая ячейка подпольщиков, собиравшаяся у костела Всех святых, участок которого окаймлял границы гетто. Граница следовала изгибам и поворотам Тварды, и костел тоже имел двери, открывающиеся в обе стороны. Доктор Людвик Хирцфельд втайне работал здесь вместе со связными Алы, пронося медикаменты по тоннелям, вырытым в криптах и подвалах церкви. Сама Ирена тоже просачивалась на собрания подпольной прессы, проходившие в сарае для садовых инструментов у старого дома приходского священника. Здесь ее друг, адвокат Йозеф Зисман, предложил еще один способ, каким могла бы пользоваться Ирена для спасения детей. Тихим голосом он рассказал, как младший священник, отец Чарнецкий, оказался вместе с ними в этой ячейке. Старший же священник, отец Марчелий Годлевский, говорил он, был уже готов достать новые свидетельства о рождении[161]. Любой ребенок с «нормальным» внешним видом, если достаточно хорошо сможет выучить молитвы и бесстрашно притворяться, сумеет попросту выйти на «арийскую» сторону через парадную дверь костела.

Месяцами Ала была на передовой, помогая Ирене и ее сотрудникам переправлять детей на «арийскую» сторону. Как старшая медсестра госпиталей в гетто и связующее звено между юденратом и Еврейским обществом охраны здоровья, Ала все еще имела пропуск в гетто[162]. Месяцами она пользовалась им, чтобы выводить детей из квартала, доставляя их в заботливые руки еще одной заговорщицы, социального работника Розы Завадской[163]. Находившейся на попечении Алы маленькой Далии исполнилось уже три года, и Ала обещала ей, что она будет в безопасности, когда передавала ее в руки Ирены и ее друзей. Но родной дочери Алы, Рами, было уже шесть, и она не могла так просто расстаться со своей малышкой. Поэтому Ала выжидала, но в конце концов ей пришлось принять мучительное решение, потому что больше ждать было уже нельзя.

Весной 1942 года Ала, наблюдая, как вокруг них постепенно затягивается удавка гетто, беспокоилась, долго ли еще будут действовать пропуска. В гетто ходили слухи о грядущих депортациях. Ирена просила Алу действовать быстро, чтобы спасти ее и Рами. Я найду безопасное место вам обеим, не волнуйся. Но Ала лишь грустно качала головой. Она не уйдет, но по крайней мере уже была согласна расстаться с дочерью. Как-то — это был 1942 год, но Рами не помнит ни месяц, ни через какие именно ворота они выходили — Ала взяла ее с собой, чтобы навестить Розу. Вместе они выходили уже не первый раз, и поэтому поначалу в этом не было ничего необычного. Ала и Роза долго негромко разговаривали, а затем, когда пришло время уходить, ее мать нежно поцеловала дочь и закрыла за ней дверь. «Однажды она оставила меня с Розой, — говорит Рами[164]. — После этого она еще раз навестила меня, и больше я ее никогда не видела».

Сначала Ирена переправляла дочку Алы из одного приюта в другой, но с ней все оказалось непросто. Выглядела она не так, какими немцы привыкли видеть польских девочек. Но наконец Роза и Ирена нашли для ребенка достойную польскую семью аристократов и участников Сопротивления, Ядвиги и Януша Стжалецких, у которых была и своя дочь Элжбета. Но Рами хотела к матери.

Счет спасенных детей шел уже на сотни, и вытаскивать их из гетто было не самой сложной частью операции. Но размещая их на «арийской» стороне, Ирена вскоре столкнулось с трудностями технического характера. И у нее не было вариантов их разрешения. Она нуждалась в помощи Яна Добрачинского.

Она и Ян не были политическими союзниками, и Ирена еще не забыла их яростный спор о судьбе тех тридцати двух уличных детей. Но на данный момент среди заговорщиков насчитывалось уже не меньше двадцати пяти человек на «арийской» стороне и как минимум столько же внутри гетто. Десять из ее польских соратников — включая четырех бывших с ней с самого начала — активно выносили детей из гетто вместе с Алой, Хеленой, Изой и некоторыми девушками-еврейками из молодежного кружка Алы. Справиться со все бо́льшим числом детей было трудно без кого-то уровнем выше, кто мог бы помогать с размещением детей и подготовкой документов. Яга была уверена, что на этот раз Ян их не подведет. И Ирена наконец решилась посвятить его в свои дела.

Ирена собрала женщин из отделения Яна, и они во главе с Иреной и Ягой направились к нему в кабинет[165]. «Однажды ко мне пришли несколько моих сотрудниц, а именно социальные работники из отдела, по поводу этого вопроса, — объяснял Ян. — Вся эта группа… какое-то время по собственной инициативе проводила операции по спасению еврейских детей из гетто и помещению их в соответствующие учреждения отдела на основании сфабрикованных записей и интервью, договорившись с главами различных центров[166]. На данный момент, однако, их возможности были исчерпаны».

И Ян помог им. К весне 1942 года отказ помогать Сопротивлению сам по себе стал не меньшей опасностью. Некоторые из тех, кто сотрудничал с немцами, уже понесли заслуженное наказание по решению тайных польских судов, выносивших им смертные приговоры. Однако Ян согласился по другой причине. Он уже состоял в Сопротивлении со стороны правых сил, и никто не сомневался в его патриотизме. Ян согласился, потому что к этому побуждали его вера и совесть. Он помнил детей, которых пришлось вернуть в гетто, и не испытывал от этого никакой радости.

В последующие годы Ян открыто признавал, что степень его участия в тайной сети не шла ни в какое сравнение с теми рисками, которые брали на себя Ирена и ее друзья. Он лишь делал то, что она просила. «[Но] не я искал этих детей[167]. Не я переправлял их. Не я готовил для них фальшивые документы», — признавал Ян. Как объясняла Ирена, что Ян мог прежде всего сделать, так это воспользоваться своими контактами, договариваться о передаче еврейских «сирот» с монахинями в детском доме отца Бодуэна и в учреждениях по всей Польше. На это он согласился. «Очень быстро», по словам Ирены, Ян принялся за дело, работая со своими контактами в Сопротивлении в поисках надежных партнеров. «Ян Добрачинский пришел к соглашению с подпольем, — объяснила она, — по вопросу направления еврейских детей в соответствующие центры». Наряду с монахинями Ян заключил еще одно постоянное соглашение. Всякий раз, когда Ирене нужно было втайне переправить еврейского ребенка, Ян станет лично подписывать запрос. «Обычно, — объясняла Яга, — управляющий отделом такие бумаги не подписывает[168]. Подпись Яна была кодом [сигналом], что мы имеем дело с ребенком, как мы говорили тогда, требующим особых заботы и внимания». С тех пор Ала почти постоянно находилась в контакте с Яном Добрачинским в качестве связного Ирены в гетто[169]. Именно она в основном занималась переговорами с католическими благотворительными учреждениями, когда необходимо было спасти очередного ребенка[170].

К кому в конце концов попадет Бета Коппель, никто точно не знал, но успешные операции вроде этой многое значили для Ирены. Сейчас ребенок на какое-то время останется в доме Станиславы Буссольд, которая придумает, как объяснить любопытным соседям-фольксдойчам, как так случилось, что у женщины далеко за пятьдесят внезапно появился кричащий шестимесячный младенец[171]. Вскоре, если дела пойдут нормально, Бета отправится из «комнаты экстренной помощи» в постоянное убежище. После этого только Ирена будет знать о ее местонахождении и что ее настоящими родителями были Хеня и Йосель Коппель. Цепочка этого знания была столь же хрупкой, как жизнь самой Ирены или те листки оберточной бумаги, на которых эта правда была записана, но все это было для безопасности самой Беты. Ирена добавила в список детей еще одно имя. «На этих листках, — объясняла Ирена в типичной для нее деловой манере, — мы фиксировали настоящие имена и фамилии детей… на основании их свидетельств о рождении и текущего места проживания[172]. Эти данные были необходимы для обеспечения детей деньгами, одеждой и лекарствами, а также для того… чтобы мы могли найти их впоследствии». На том листке бумаги рядом с записью «Элжбета Коппель» значилось ее новое имя — Стефания Румковски.

Через несколько дней после того, как маленькую Бету забрали из гетто, один человек сидел в темноте, размышляя о судьбе еврейских детей Варшавы. Доктору Янушу Корчаку в маленькой комнатке по адресу улица Сиенны, 16, не спалось. Он писал. Весь день его мучило неприятное предчувствие. Доктору было чуть за шестьдесят, и завтра, 22 июля 1942 года, был день его рождения[173].

У него была славная и долгая жизнь — кроме последних нескольких лет, превратившихся в одну бесконечную тяжелую борьбу. Во время оккупации его уже несколько раз сажали в тюрьму за мелкие акты сопротивления. Отказ носить нарукавную повязку со звездой Давида едва не стал для него роковым. Доктор Корчак не питал никаких иллюзий по поводу гетто или того, чего ему стоило время, проведенное в тюрьме. Глядя на себя в зеркало, он мог лишь сказать, что оно измучило его. Теперь он худой старик, сутулый, лысый и очень уставший.

Стефания в другой комнате, наверное, уже спала. Он и Стефания Вильчинская, директор другого приюта, были партнерами, годами деля жизнь между собой и сотнями чужих детей, и это был странный брак. Стефания любила доктора. Это видели все, кроме Януша Корчака. Он же мог думать только о детях. Доктор не мог спать. Повернувшись к своему дневнику, он изливал на бумагу свои мысли и чувства. «Так сложно, — писал он, — родиться и учиться жить[174]. Мне остается задача гораздо проще — умереть… Я не знаю, что скажу детям на прощание. Но хотел бы сказать так много… Десять часов. Выстрелы: два, несколько, два, один, несколько. Мое окно, наверное, сейчас хорошо освещено. Но я не буду прекращать писать. Напротив: сейчас мне работается гораздо легче (один выстрел)».

Преследовавшее доктора дурное предчувствие возникло не на пустом месте. Утром те перемещения, которых с тревогой ожидали жители гетто, наконец начались. Никого не предупреждали. Пока Януш Корчак писал, люди на «арийской» стороне наблюдали зловещую и пугающую картину: гетто со всех сторон окружало множество вооруженных людей. В темноте оно было опечатано, и солдаты собирались на соседних крышах и блокпостах, готовясь стрелять в каждого, кто попытается бежать.

К завтраку глава юденрата Адам Черняков уже получил необходимые предписания. Grossaktion Warschau, перемещение евреев из города, начало действовать. В тот день Черняков записал в своем дневнике: «Нам сказали, что все евреи… будут депортированы на восток»[175]. К четырем часам дня было необходимо подготовить для перевозки контингент в количестве шести тысяч человек, минимальную суточную квоту. Адам Черняков лично отвечал за то, что еврейская полиция обеспечит явку этих людей на Умшлагплац, специальную платформу для погрузки вагонов.

От действия приказа о переселении освобождались те, кто служил в еврейской полиции, был членом юденрата или имел в городе сколько-нибудь важную работу. Цена разрешения на нее в ту неделю подскочила вдвое, и гетто мгновенно разделилось на счастливцев и смертников. Теми, кто никак не мог работать — а значит, был приговорен к отправке, — были больные, ослабевшие от голода, старики и все дети гетто.

Ирена побежала в гетто сразу, как только услышала новость о депортации. Ей срочно нужно было увидеть Адама. Ей нужно было знать, что он в безопасности; иначе паника могла свести ее с ума. Адам знал, в каком состоянии будет Ирена, и когда она появилась в молодежном центре, постарался ее успокоить. Его не забрали во время сегодняшней облавы — и, скорее всего, не тронут и завтра, сказал он ей. В гетто говорили, что забирать будут в основном тех, кто не мог работать, а также стариков и детей. И Адам, устало улыбаясь, шутливо напряг мышцы руки, успокаивая ее этим жестом, мол, видишь, я еще молод и крепок. Он всегда был способен заставить Ирену улыбнуться. Сейчас у него была работа, а работа означала жизнь. Ракель, Ева, Йозеф и Ала, занятые каждый по-своему, тоже были в относительной безопасности. Ирена пыталась убедить себя, что никому из них опасность пока не угрожает.

Но оба они знали, что все не так просто. В молодежном центре царил хаос, и молодых людей здесь было меньше обычного. Когда новость распространилась по кварталу, родители предпочли держать детей при себе. Cтрах и неопределенность на улицах можно было почувствовать кожей. Сирот и беспризорников, которым не к кому было обратиться за помощью, забрали сразу же. Благодаря своей работе Адам был в безопасности. Но голос в голове Ирены, не переставая, задавал один и тот же страшный вопрос: когда всех детей депортируют, необходимость в молодежных центрах отпадет. Что тогда?

На второй день операции, 23 июля, глава юденрата, получив новый приказ о квоте уже в десять тысяч человек и понимая, что это означает соучастие в убийстве детей и младенцев, после затяжной борьбы с собственной совестью покончил жизнь самоубийством, приняв цианистый калий. Тогда немцы назначили ответственными за выполнение квоты других видных евреев и еврейскую полицию. Естественно, добровольцев, желающих переселиться, находилось немного. На улицах разыгрывались страшные сцены, и большинство предпочитало прятаться по своим квартирам. Когда жертв для выполнения квот стало недоставать, полиция начала перекрывать улицы, выгонять людей из домов и под вооруженным конвоем сгонять в депо. Вскоре печатный строевой шаг еврейской полиции будет эхом отдаваться от стен гетто каждый день в восемь утра, знаменуя начало очередной облавы. Попытка спорить или сопротивляться приводила к немедленному расстрелу.

Сначала наличие разрешения на работу что-то значило. Счастливые обладатели размахивали им во время облав как волшебным талисманом. Они продавали последние семейные ценности, чтобы приобрести его за астрономическую сумму. Но по мере того, как давление на полицию для увеличения числа депортируемых возрастало, какое-либо значение оставалось лишь у немецких квот. На улицах проводилась «селекция». На одной стороне улицы выстраивали тех, кто был пригоден для рабочих команд или рабского труда на немецких военных заводах. На другой — тех, кого перемещали в Треблинку. Один из участников польского подполья, ставший свидетелем облавы в первый день человек, который лично знал Ирену, писал: «Среда, 22 июля 1942 года. Так закончилась история гетто, которое два года отчаянно боролось за выживание… Еврейская полиция с полудня охотится за людьми. [Т]олпы людей ведут к перевалочному пункту на площади рядом с улицей Ставки… [К]огда машина заполнялась, ее наглухо запечатывали колючей проволокой… Шел дождь, и зрелище этой агонии… было невыносимо»[176].

Благодаря «эпидемическому» пропуску Ирена все еще могла входить и выходить из гетто вместе с Иркой, Ягой, Ядвигой и Хеленой. Идея немцев состояла в том, чтобы поддерживать иллюзию простого переселения «неэффективной» части жителей квартала. Медицинский уход и эпидемиологический контроль были частью этой иллюзии. Благодаря пропускам эти женщины были одними из тех немногих польских жителей Варшавы, кто наблюдал за трагедией собственными глазами. И все они рисковали своими жизнями, пытаясь остановить это.

Глава восьмая

Добрая фея Умшлагплац

[158] Michał Głowiński, The Black Seasons, перевод Marci Shore. Evanston: Northwestern University Press, 2005.

[159] «Fundacja Taubego na rzecz Życia i Kultury Żydowskiej przedstawia Ceremonię Wręczenia Nagrody im. Ireny Sendlerowej», 2013 program.

[160] Jewish Rescuers of the Holocaust, 1933–1945, «Jewish Organizations Involved in Rescue and Relief of Jews», August 25, 2012, http://jewishholocaustrescuers.com/Organizations.html.

[161] Chana Kroll, «Irena Sendler: Rescuer of the Children of Warsaw», Chadab, www.chabad.org/theJewishWoman /article_cdo/aid/939081/jewish/Irena-Sendler.htm; см. также Joachim Wieler, «The Long Path to Irena Sendler: Mother of the Holocaust Children» (Interview with Irena Sendler)), Social Work and Society: 4, no. 1 (2006), www.socwork.net /sws/article/view/185/591.

[162] Joachim Wieler, «The Long Path to Irena Sendler».

[163] Irena Sendler, «Youth Associations of the Warsaw Ghetto»; также Jonas Turkow, Ala Gуlomb Grynberg; также Marcin Mierzejewski, «Sendler’s Children», Warsaw Voice, September 25, 2003, www.warsawvoice.pl/WVpage/pages/article.php/3568/article.

[164] Личная переписка.

[165] Согласно рассказу Яна Добрачинского, среди пришедших к нему тогда сотрудниц отделения были Ирена Сендлерова, Ядвига Пиотровская, Нонна Ястшембе, Галина Козловская, Янина Барчакова, Галина Шаблаковна; Мирослава Палашевская, личные архивы; также Museum of the History of Polish Jews, 2010, «Jan Dobraczyński», Polscy Sprawiedliwi (Polish Righteous), www.sprawiedliwi.org.pl/en/family/436, dobraczynski-jan/.

[166] Museum of the History of Polish Jews, 2010, «Jan Dobraczyński», Polscy Sprawiedliwi (Polish Righteous), www.sprawiedliwi.org.pl/en/family/436, dobraczynski-jan/.

[167] Ibid.

[168] Ibid.

[169] Nahum Bogner, At the Mercy of Strangers: The Rescue of Jewish Children with Assumed Identities in Poland, Jerusalem: Yad Vashem, 2009, 22.

[170] Ibid.

[171] Museum of the History of Polish Jews, 2010, «Stanisława Bussold», Polscy Sprawiedliwi (Polish Righteous), www.sprawiedliwi.org.pl/pl/family/331, bussoldstanislawa/.

[172] «Fundacja Taubego na rzecz Życia i Kultury Żydowskiej przedstawia Ceremonię Wręczenia Nagrody im. Ireny Sendlerowej», 2013 program.

[173] Betty Jean Lifton, The King of Children: A Biography of Janusz Korczak, New York: Schocken, 1989; и Janusz Korczak, Ghetto Diary, New Haven: Yale University Press, 2003.

[174] Janusz Korczak, Ghetto Diary, New Haven: Yale University Press, 2003.

[175] Adam Czerniakow, Warsaw Diary of Adam Czerniakow: Prelude to Doom, ed. Raul Hilberg et al., Chicago: Ivan R. Dee, 1999.

[176] Władysław Bartoszweski, The Warsaw Ghetto.