Дети Ирены: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Дети приходили и уходили из приюта отца Бодуэна, а гестапо между тем становилось все более подозрительным. Немецкие агенты просматривали официальные записи Владки в поисках любых подозрительных улик. Но подлинных записей в кабинетных картотеках никогда не было. Владка была не так глупа. Когда гестаповцы приходили в ярость от бесполезного копания в бумагах, они, приставив в коридоре пистолет к голове Владки, издевались над сотрудниками, угрожая им расстрелом. К весне 1942 года сеть Ирены выросла, но также усилился и контроль со стороны немцев. Детей, которые официально приходили и уходили, внимательно проверяло гестапо. Но это лишь означало, упрямо заключила Ирена, что и дальше, несмотря на возрастающий риск, все больше детей будут сюда приходить и уходить отсюда в безопасное укрытие.

Хотя гестапо об этом еще не догадывалось, охотилось оно именно за сетью Ирены. Ирена была тактическим командующим этой растущей гражданской армии, куда входило сейчас почти двадцать человек из политического подполья, служб социальной работы и еврейской общины. При таком количестве людей риски были огромными — а самая серьезная опасность грозила Ирене.

Когда Ирка Шульц нашла маленькую девочку в канализации, все должно было пройти легко. Но в итоге вся операция едва не сорвалась из-за одного просчета. Сначала все действительно шло хорошо, ребенок выглядел «как надо». Ирка передала экстренный код Ирене, а затем Владке. Девочке требовался медицинский уход, и в приюте были доктора. Поскольку светловолосый ребенок выглядел стопроцентно польским, Ирена и Ирка решили рискнуть и отправили его в детский дом отца Бодуэна по легальным каналам.

Женщины быстроразработали план и легенду. Ирка заберет ребенка в приют и передаст его служащему у стойки регистрации. Затем в немецкую полицию отправит формальный отчет, уведомляющий о находке, где Ирка напишет, что, будучи социальным работником и действуя в строгом соответствии со служебными обязанностями, нашла эту девочку на лестничной клетке где-то далеко от еврейского квартала. Когда расследование ничего не даст, ребенку позволят остаться в приюте. В конце концов, идет война и мир полон сирот.

Оказалось, однако, что план был ошибочен с самого начала. В клинике приюта медсестра грубо забрала девочку, твердо указав Ирке на стул далеко от двери. Ждите здесь, пани. Ирка села. «Дело в документах», — предположила она. Немцы развели жуткую бюрократию. Но она не могла знать, что за закрытыми дверями ее жизнь висит на волоске. Женщине, дежурному врачу, хватило одного взгляда на истощенного ребенка, как она уже звонила в полицию, требуя принять меры. Дело было не в том, что врач посчитала ребенка еврейским. Вместо этого она решила, что Ирка, мать-одиночка, плохо с ним обращается. Когда появился польский полицейский, чтобы сопроводить ее в участок за углом, Ирка была ошарашена, ей даже и сказать было нечего.

Как доказать, что она не мать ребенка? Ирка пыталась расспрашивать об этом полицейского. Она отчаянно нуждалась в ответе. Весь день она настаивала, что в первый раз видит девочку, объясняла, что нашла ее. «Никто здесь, — язвительно замечал в ответ ей полицейский, — вам не верит». Ирка была растеряна, а вслед за этим пришел и страх. Разумеется, правду она сказать не могла, конец был бы очевиден для нее и для девочки. Помогать еврейскому ребенку значило погибнуть, а откуда приходят дети, вылезающие из канализационных люков, знал любой.

Они все ходили и ходили по кругу. Наконец офицер захлопнул папку и встал, разглаживая пиджак. Мы проведем тщательное расследование, пани Шульц, — со скучающим видом объявил он. — А пока… Дальше он мог не продолжать и, выйдя из кабинета, захлопнул за собой дверь. Когда Ирка поняла, к чему все идет, то беспомощно уронила голову на руки. Ребенка допросят, и, скорее всего, она невольно выдаст себя, сказав что-нибудь на идише. Она же была совсем еще маленькой и понятия не имела, как себя вести. Ирка, не сомкнув глаз, всю ночь пролежала на жесткой кровати в камере, думая только об одном. Близится катастрофа: но как же ей передать сообщение Ирене?[149]

Когда прибежавший мальчишка сунул ей исписанный клочок бумаги и исчез, Ирена поняла, что пришла плохая весть. Владка слышала о какой-то проблеме в клинике. Целыми днями в ожидании суда женщины ломали головы над тем, как спасти Ирку от тюремного срока, который все отчетливее для нее вырисовывался. Дело было не только в том, что тюрьма была жестоким местом — оттуда постоянно пополняли новыми узниками концлагеря. Ирена наконец должна была признать поражение. Решение было всего одно, и угрожало оно всем. Придется довериться врачу. Ирена с помощью своих связей в приюте сделает возмущенного врача их новой, пусть и невольной сообщницей. Директору приюта было поручено объяснить ей, что не Ирка издевалась над ребенком. Виновато было гетто.

Ошеломленный врач в ужасе тут же согласилась снять все обвинения, и директор смело вступил в переговоры с полицией, непринужденно дав ложные показания. Примирительно пожимая плечами, он объяснил, что после случившегося в приют приходила настоящая мать ребенка, а потом куда-то исчезла. Она обязательно придет, чтобы забрать его, но кто знает, где она сейчас? Прячется, должно быть, где-то неподалеку. Скорее всего, дома. Уловка сработала — а что еще могла сделать полиция, — но Ирена знала, что этим решением они по большому счету не выиграли ничего. Ситуация выглядела крайне подозрительной, привлекла ненужные разговоры и внимание. Опасные разговоры и внимание. Теперь у Ирены появился еще один невольный сообщник, которым она могла управлять, но на счету была и рискованная операция, которая вот-вот могла быть раскрыта. Так продолжаться не могло. Ей нужно было найти более безопасные способы передачи детей городским приютам, а именно это нужно было делать на более высоком иерархическом уровне.

Действовать, кроме того, нужно было быстрее. Гетто охватил новый страх. Когда Ирена заходила к Але на улицу Смоча, та рассказала, что до ее знакомых в подполье дошли пугающие слухи. Шепотом их передавали по всей Варшаве вместе с новостями о смерти на востоке. В январе в город прибыл 31-летний еврей по имени Шлама бер Винер, сбежавший из лагеря в местечке Хелмно[150] [151]. Он рассказывал страшные вещи о том, как тысячи были убиты в лесу, загнаны в длинные фургоны и отравлены выхлопным газом. Слушатели плакали, когда он говорил о воплях отцов, которых заставляли мочиться в открытые могилы с их семьями, а затем ложиться среди них, чтобы погибнуть от града пуль. Ходили также слухи о том, что немцы вскоре соберут всех детей до двенадцати лет и отправят в особый лагерь, «город детей». Многие в еврейском квартале не могли в это поверить. Те же, кто верил, — молодые люди вроде Адама, — начали всерьез рассуждать о вооруженном еврейском сопротивлении, и семьи принялись строить планы безотлагательного освобождения своих сыновей и дочерей из гетто. Поэтому отнюдь не стало случайным совпадением, что к весне 1942 года число детей, которых Ирена и ее товарищи спасали из гетто, резко возросло.

Ирена знала, что ей нужно привлекать в сеть больше людей. Детский дом отца Бодуэна был лишь одним из учреждений социальной работы и приютов, где Ирена размещала сирот, но сотрудничество с ним следовало отладить и расширить его масштаб. Ей также нужно было найти с помощью связей в подполье новые способы размещения детей в приемных семьях. И здесь мог помочь не кто иной, как Ян Добрачинский, тот самый, чьи политические взгляды Ирену так настораживали.

Ян Добрачинский и раньше уклонялся от опасности, вернув в гетто десятки детей. Как она может доверять человеку, чьи политические взгляды настолько отличаются от ее собственных, этому антисемиту? Яга пыталась напомнить Ирене, что та ошибалась, осуждая Яна. Добрачинский, который руководствовался своей католической верой и отнюдь не был лишен ценностных ориентиров, хотя они с Иреной и расходились в том, где у его «морального компаса» находится истинный север. Ян, как и все они, был предан Польскому подпольному государству, всему, что они строили. Лицо Яги красноречиво говорило Ирене, что она была слишком прямолинейно мыслящей и упрямой. Нам нужна его помощь, — мягко уговаривала ее Яга. Но Ирена сопротивлялась.

На нее давило, не давало покоя кое-что еще. Что делать со списками? Яга тоже беспокоилась об этом. Только Ирена и ее ближайшие соратники знали настоящие имена детей, которые они заменили на другие. Только Ирена знала все. Но что, если что-то случится с ней? Сможет ли кто-то другой отыскать всех детей, спрятанных под фальшивыми именами по всему городу?

А что, если…

Ирена должна была найти какой-то выход.

Глава седьмая

Дорога в Треблинку

Начиная с июня 1941 года часть еврейских и польских заключенных направили в трудовой лагерь в маленькой деревне у реки Буг чуть более чем в ста километрах к северо-востоку от Варшавы. Неподалеку находился железнодорожный узел в Малькине, и зимой 1942 года узники работали в окруженных лесами гравийных карьерах.

В апреле 1942 года узникам нашли новую работу[152]. От узла в Малькине нужно было отвести новую железнодорожную ветку в виде небольшого зигзага, для чего вырыли длинные траншеи. Из близлежащих деревень забирали людей для обустройства бараков. Охранники, наблюдавшие за постройкой, были очень жестоки, и в день казнили не меньше двух десятков еврейских рабочих. Поле вокруг было усеяно мертвыми телами, которые по вечерам доставались собакам.

25 июня 1942 года строительство было наконец завершено: его результатом стал новый концентрационный лагерь. Центром его было длинное здание из кирпича и бетона, окруженное колючей проволокой. «Эсэсовцы, — вспоминал Ян Сульковский, польский узник, работавший на постройке лагеря, — говорили, что здесь будет баня…[153] Приехавший из Берлина специалист уложил плитку, он рассказывал мне, что уже занимался чем-то подобным». Здание так и манило к себе. Здесь были раздевалки с крюками для одежды и кладовыми, пост кассира, где можно было оставить ценные вещи, штабеля мыла и стопки полотенец. Для пользования услугами бани требовалось приобрести билет, цена которого будет составлять двадцать злотых[154].

Позже здесь должен был появиться лазарет Красного Креста с ярким красно-белым флагом, куда могли прийти те, кто был слишком слаб, чтобы идти в баню, и получить здесь специальное ускоренное лечение. Бутафорское депо с не менее вымышленным графиком прибытия и отправления поездов появится здесь только спустя несколько месяцев: еще одно звено в цепочке смертоносной лжи, о которой в конце концов услышали в Варшаве. 23 июля 1942 года, когда лагерь принял первых евреев из гетто, здесь была просто железнодорожная платформа для встречи прибывающих в Треблинку, и флаг, развевавшийся над крышей всякий раз, когда запускали газовые камеры. На платформе висел знак, на польском и немецком языках сообщавший:

Внимание, евреи Варшавы![155]Вы находитесь в транзитном лагере, откуда будете отправлены в трудовой лагерь. В качестве меры предосторожности против распространения эпидемий вам следует немедленно сдать свою одежду и вещи для дезинфекции. Золото, серебро, иностранную валюту и ювелирные украшения следует оставить у кассира в обмен на квитанцию. Они будут возвращены вам позднее при ее предъявлении. Для того чтобы принять душ перед продолжением поездки, все прибывшие должны посетить баню.

Со временем появится оркестр, который будет исполнять звуки песен на идише и бодрые марши, заглушая крики и лай собак[156].

Летом 1942 года Хене Коппель было двадцать два года. Она жила в гетто со своим мужем Йоселем, некогда богатым банкиром, который был намного ее старше. Ее отец, Арон Рохман, до войны успешный бизнесмен, жил неподалеку, и какое-то время общее немалое состояние обеспечивало им неплохую защиту. Йосель в свое время проявил похвальную предусмотрительность, спрятав бо́льшую часть денег на номерном счете в Швейцарии. Немало у них осталось и наличными — под половицами дома и зашитыми в матрас. Именно эти деньги помогли Хене в то лето купить немецкое разрешение на работу. Оно позволило ей устроиться швеей на находящуюся в гетто фабрику Вальтера Теббенса. Работа на немцев обеспечивала хоть какую-то безопасность. Вскоре ожидались новые массовые отправки в лагеря, отовсюду слышались предупреждения, ползли тревожные слухи. Гетто по крайней мере с апреля затаило дыхание. Немцы не слишком охотно отправляли в лагеря за пределами Варшавы тех, кто уже трудился в городе, поэтому разрешение на работу стало настоящим сокровищем. К июлю цены на него составляли не меньше пяти тысяч злотых — что-то около пятнадцати тысяч долларов в современном эквиваленте. Также поднялась и цена другого востребованного товара — ампул цианистого калия[157].

В плане защиты Хени был один существенный изъян: на фабрике Теббенса матерям не позволялось брать детей с собой на время изнурительно долгих рабочих смен. Элжбете — маленькой Бете — было только шесть месяцев, и ее все еще кормили грудью. Поэтому семья обратилась к Еве Рехтман. Старшего двоюродного брата Элжбеты уже переправили за пределы гетто благодаря вмешательству Евы и храбрости Ирены. Ирена лично доставила его на «арийскую» сторону через блокпост.

Когда Ирена Сендлер постучалась в дверь Коппелей, она знала, что ее предложение прозвучит слишком смело. Но также она не сомневалась, что и у этой, и прочих семей в гетто вариантов оставалось все меньше. Позволят ли Йосель и Хеня попробовать ей спасти их ребенка? Йосель прекрасно понимал, что переселение девочки было единственным приемлемым вариантом. Трезвость ума была сильной стороной его характера.

Семьи всегда задавали Ирене один и тот же мучительный вопрос: Каковы гарантии того, что наш ребенок будет в безопасности? Йосель настойчиво выспрашивал у нее сейчас то же самое. Ирена могла лишь честно отвечать на эти тревожные вопросы. Я могу обещать вам лишь то, что сегодня рискну жизнью, пытаясь сделать это, — говорила она. Она даже не могла обещать им, что сможет выбраться в тот день из лагеря живой вместе с Бетой. Если их обнаружат на блокпосту, обеих ждет смерть. Раз уж на то пошло, их могут застрелить даже у выхода из дома. В гетто каждый день убивали по самым ничтожным поводам. Йосель вздохнул и кивнул. Он знал, что это правда. Печальная реальность не облегчала принятие решения, но для маленького ребенка гетто было смертельной угрозой, и это осознавали все. Хеня и Йосель согласились доверить свое дитя маленькой, но решительной незнакомке.

Ирена вновь и вновь наблюдала подобные сцены, и они не давали ей спать по ночам. Кошмары приходили и уходили, а когда она на следующий день рассказывала об этом Адаму, он лишь крепче обнимал ее и шептал, что она просто слишком устала. Сейчас она смотрела на то, как Хеня прижимает к груди спящую дочь, вдыхая запах своего ребенка, и видела, как по ее лицу градом катятся слезы. Выбора не было, действовать нужно было быстро. Еще немного времени, и семье уже не удастся сделать то, что они задумали. Иной раз и сама Ирена не знала, получится ли задуманное.

Она протянула руки, готовясь забрать ребенка у Хени. Ее взгляд умолял Ирену. У той на глаза набежали слезы, и две женщины какое-то время молча смотрели друг на друга. Хеня несколько раз качнула ребенка, мягко, потом более резко. Девочка продолжала спать. Хорошо. Ирена положила руку ребенку на грудь, чтобы убедиться, что дыхание не слишком слабое, и кивнула. Успокоительное действовало. Хеня Коппель отдала ребенка Ирене.

Ирена пообещала ей еще раз. Да, она даст им знать, когда ребенок окажется в безопасности. Она заверила Хеню, что проследит за тем, чтобы серебряная ложечка с выгравированным на ней именем девочки всегда оставалась с Бетой. Но сейчас Ирене и помогавшему ей в этой операции молодому строителю Генрику, пасынку одной из ее соратниц, нужно было торопиться. Они рисковали жизнью, вынося из гетто шестимесячную Элжбету.

Ирена уложила ребенка в деревянный ящик для инструментов, плотно обернув ее одеялом, но так, чтобы девочка могла свободно дышать. Захлопнулась крышка, щелкнул замок. На улице Генрик ловко сунул ящик в груду кирпичей, сваленных в кузове его бортового грузовика, и быстро, напряженно, улыбнулся Ирене. Его работа подрядчика позволяла бывать в гетто, и он совсем недавно присоединился к подпольной сети Ирены. Ирена уселась на пассажирское сиденье, и когда Генрик дернул старенькое сцепление, грузовик, качнувшись, тронулся с места. Ирена резко отвернулась, неслышно молясь, чтобы ни один кирпич в кузове не сдвинулся с места.

[149] Irena Sendler, «O Pomocy Żydom».

[150] В Хелмно в 1941–1945 гг. располагался первый из созданных нацистами лагерей смерти. Здесь было уничтожено около 320 тысяч человек, абсолютное большинство которых составили евреи. ― Прим. переводчика.

[151] «Grojanowski Report», Yad Vashem, www.yadvashem.org/odot_pdf/microsoft%20word%20-%206317.pdf.

[152] Yitzhak Arad, Belzec, Sobibor, Treblinka: The Operation Reinhard Death Camps, Bloomington: Indiana University Press, 1999. См. также Chil Rajchman, The Last Jew of Treblinka: A Memoir, New York: Pegasus, 2012.

[153] Chris Webb, The Treblinka Death Camp: History, Biographies, Remembrance, Stuttgart: Ibidem Press, 2014, 14, 21 и далее.

[154] Chil Rajchman, Treblinka: A Survivor’s Memory, 1942–1943, перевод Solon Beinfeld, London: Maclehose Press, 2009.

[155] Yitzhak Arad, «The Nazi Concentration Camps: Jewish Prisoner Uprisings in the Treblinka and Sobibor Extermination Camps», Proceedings of the Fourth Annual Yad Vashem International Conference, Jerusalem, January 1980, Jewish Virtual Library, www.jewishvirtuallibrary.org/jsource/Holocaust/resistyad.html.

[156] Toby Axelrod, «Treblinka Survivor Attends Berlin Ceremony», Jewish Telegraphic Agency, August 1, 2005, www.jta.org/2005/08/01/life-religion/features/treblinka-survivor-attends-berlin-ceremony. См. также Mark Smith, Treblinka Survivor: The Life and Death of Hershl Sperling, Mt. Pleasant, SC: The History Press, 2010, 112.

[157] Axis History Forum, онлайн-обсуждение (ветка: Adam Fisher, August 31, 2002, http://forum.axishistory.com/viewtopic.php?t=6901). Оценить точную стоимость сейчас крайне трудно, но приблизительно один USD ($) в 1940-х был равен 5,3 польского злотого. На тему подобных расчетов см. превосходный академический ресурс MeasuringWorth: www.measuringworth.com/uscompare/relativevalue.php.