— Быть… очаровательным. Наверное.
На большее меня просто не хватает. Ведь я не могу, не должна, не имею права позволять себе чувствовать что-то к Николаcу. Не к нему. Никогда. Но почему-то я всё ещё стою на месте, собирая по кусочкам свои мысли после этого странного, до ужаса интимного прикосновения к подбородку, от которого хочется нырнуть в сугроб и остаться там до весны.
Он хмыкает:
— Постараюсь.
— Эм… сколько ещё Санта-Клаусов в этом городе, как думаешь? — пытаюсь перевести разговор.
— О, Бёрди Мэй. Думаю, их точно недостаточно, чтобы удовлетворить твою душу, но мы можем попробовать.
Я улыбаюсь.
— Придурок, — бурчу я.
Он довольно улыбается.
— Ну, что же, спасибо за компанию, хотя ты меня совершенно бросил, — говорю я.
На что он театрально возмущённо вскидывает брови и протяжно восклицает:
— Эй!
Я всё равно не могу перестать улыбаться, и это бесит.
— У меня дела, — добавляю я.
— Ещё Санта завтра? — интересуется он.
Я останавливаюсь, ветер гуляет в волосах, холодит шею, покачивает его волосы и аккуратно трогает его бороду. Я открываю рот, собираясь что-то сказать, но закрываю его, так ничего и не ответив.
Ведь я отлично провела время… но это же он. И это просто невозможно.
— Нет, — наконец выдыхаю я.
Он хмурит брови.
— А я думал… — начинает он, будто говорит не столько мне, сколько себе. Шёпот мечты, едва различимый. — Напомни, почему ты меня так ненавидишь?
Я не нахожу слов. Да и есть ли в этом смысл? А если есть, то насколько всё это рационально?
Я — взрослый человек. И знаю, что Николас — не какая-то мифическая сила, способная разрушить всё на своём пути. Но та часть меня, что знает это, — это та же часть, которая готова поклясться всеми тринадцатью северными оленями, что после него уже ничего не было так, как раньше.
Потому что просто не могло быть.
— Что-то во мне… думает, что ты испортил моё детство, — признаюсь я, наконец. — И я пока не могу избавиться от этого ощущения.
— Скажешь мне, почему? — спрашивает он. В его взгляде — печаль, и это разбивает мне сердце. Но не сильнее, чем та боль, которую я чувствую за саму себя.
— Нет. Просто… я знаю, что это звучит глупо, но…
— Ты что, не получила своего Фёрби, Бёрди Мэй? — перебивает он. — В этом дело?
Мои щеки пылают. Медленно, потом всё быстрее, а потом вдруг всё разом, словно прорвалась плотина воспоминаний.
— Постой… откуда… как ты про это помнишь? — едва выговариваю я.
Николас пожимает плечами, будто помнить такую деталь двадцатилетней давности — это что-то совершенно обычное.