Он жестом показывает на всё вокруг, особенно на кровать.
О, кровать. Как я это пропустила?
Я несколько раз моргаю, осматривая пространство: кастрюли и сковородки, висящие на потолке над кухней в углу, полки с бутылками дорогого алкоголя, несколько гитар, висящих на стенах, и маленькая кучка аккуратно сложенных гантелей.
Да, похоже, не все книжные магазины могут похвастаться домашним мини-спортзалом.
— Я живу над книжной лавкой, — говорит он. — Добро пожаловать в мой дом, наверное.
— Почему дверь была открыта? — быстро спрашиваю я.
— Всем в городе известно, что я здесь живу, — отвечает он. — Поэтому никто сюда не заходит. Я просто не думаю об этом.
— Почему… как… извини… я…
Не могу собрать слова, чтобы высказать всё, что думаю, и в итоге просто молчу.
Я встаю, хватаю перчатки и вываливаюсь вниз по лестнице, не говоря ни слова. Я не обязана ему ничего, разве что, может, извиниться за то, что вломилась в его квартиру, но он ворвался в мою жизнь двадцать лет назад, чтобы наложить проклятие, так что, наверное, теперь мы в расчёте.
Когда я дохожу до двери и открываю её, то сразу замираю.
Я, возможно, не готова к Николасу, но резкий порыв пронзающего до костей ветра, — ещё одно препятствие, которое я не могу перенести. Когда я поворачиваюсь, чтобы вернуться в магазин, он уже там. Весь такой — в милом коричневом свитере, обтягивающий его мышцы, как обивочная верёвка. Его мощные бицепсы натягивают ткань, когда он скрещивает руки на груди.
Он — воплощение мужской красоты.
— Я в ловушке, — выкрикиваю я.
— Что? — он смеётся, и его смех звучит как ещё одно красивое напоминание о том, как удивителен этот мир, когда он улыбается.
«Нет, ты не в ловушке. Но мне начинает не хватать пространства с твоими всеми этими дрожащими движениями».
Николас тянется за мной и поднимает бровь.
— Могу я закрыть дверь?
Холод кусает мои голые лодыжки, и я проскальзываю мимо него, как раненое животное, которое не хочет, чтобы его снова обижали на улице.
Он снова смеётся, закрывает дверь, и остаёмся только мы вдвоём, звуки радио, играющего через колонки магазина, и остаточный холод, оседающий вокруг, как туман над озером по утрам.
— Мне холодно, — высказываю я, как будто стою здесь, снаружи, только с глазками, выглядывающими из всех слоёв одежды.
— Я так и думал, — снова вздыхает он. — Ладно, пойдём тебя согреем.
Николас — святой Николас из моих ночных кошмаров — идёт мимо. Я скрещиваю руки и жду, пока его шаги не затихнут.
Я могу стоять здесь и замёрзнуть. Могу снова выйти в холод, найти кафе, которое может быть ещё не открыто.
Или… я могу пойти к его камину.
Холод… или тепло?
Я хватаюсь за ручку, поворачиваю её, и один порыв ветра через щёлку в двери заставляет меня моментально захлопнуть её, развернуться и забежать обратно наверх.
На кухне стоит Николас, наливая кофе и покачивая головой с усмешкой.
— Умный ход, — говорит он.
Я молча пересекаю комнату и снова вжимаюсь в его диван, протягивая руки к огню. Может быть, если я просто промолчу, то смогу согреться и уйти, не общаясь с ним. Что мне вообще сказать? Как сказать, что он стал причиной всех худших вещей в моей жизни?