Он выпил. На секунду ему стало весело, легко, но только на секунду. Он поднялся, обнял ее, сразу затем опустил руки, сел и, положив голову на ладони, заснул.
Когда он очнулся, Катре стояла так близко, что он чувствовал ее тепло, и смотрела на него. Может быть, от ее взгляда он и проснулся.
Сквозь ставни перекрещивающимися полосами падал белесый свет на нее, на пол, на стол с грязной посудой и застывшими в жиру кусками мяса.
Лицо у Катре было бледное, с морщинками и синяками под глазами.
— Утро? — спросил он и поднялся, чтобы уйти от ее тянущего, немигающего взгляда.
— Утро… — Катре поправила перед зеркалом косу, провела пальцами по лицу, разглаживая морщинки у глаз, и сказала еще: — Или я старая?..
— Сегодня отчаливаю, — перебил он.
— Уезжаешь? К ней?.. К ней-то ты не уедешь, — уже из-за перегородки отозвалась Катре. Голос ее звучал почти спокойно.
Через минуту она снова показалась, уже не в нарядном своем платье с красной вышивкой, а в затрапезном, из темного ситчика, повязанная черным платком, в старых кирзовых сапогах, с подойником в руке.
Поглядела, как он укладывает чемодан, распахнула дверь и скрылась за порогом. С улицы в чадный и спертый воздух комнаты хлынули запахи утреннего морозца.
Бросая Голубке кость, Карвялис заглянул в конуру и при утреннем свете увидел, что там вовсе не щенки, а лисята. Верно, где-то близко была нора лисы, которую Катре уложила. Собака разнюхала нору и перетащила к себе осиротевших зверят.
— Не наглядишься, — сказала Катре. — Ты бы за нее посватался. Может, пойдет, — сам видный, и она под стать, и детишки готовые: стараться не надо. Ты, видать, не охотник стараться.
Собака жадно ела. Лисята припали к ее соскам.
Катре задела Карвялиса юбкой, остановилась и сказала еще:
— Скорей сватайся, а то я ее живо налажу. И ублюдков, чтобы кур не передушили…
Карвялис поднял глаза.
— Смотришь, — сказала Катре, упершись руками в бока. — Ничего. Я-то ее лучше.
Надо было уходить. Он свистнул Голубку и пошел к воротам. Собака приподнялась было, но снова принялась облизывать лисят.
— Дура, — сказал он. — Приемышей она твоих утопит, слышала ведь. И тебя выгонит.
Собака подняла морду и смотрела на него виновато, будто говорила, что понимает его, но сделать ничего не в силах.
В лесу его окутала тень. Он шел понурившись, глядя в землю, и вспоминал, как в детстве отец нес его и пел. А когда хутор скрылся за стволами деревьев, поставил его на ноги. И он увидел, что холщовые штаны на отце порваны в клочья, намокли от крови, ноги покусаны хуторскими собаками, вой которых настигал и в лесу.
Карвялис вспомнил эти кровавые лохмотья. И то, как отец закатал их, оторвал две полосы от подола рубахи, и морщась от боли забинтовал себе ноги. Как улыбнулся, снова взял его на руки и пошел: теперь уж молча, прихрамывая, пошел лесом, а после берегом.
Справа от дорожки послышался треск сучьев, и, не глядя в ту сторону, по каким-то самому ему непонятным приметам, он понял, что его обгоняет, бежит без дороги Катре.
Треск сучьев заглох, снова стало тихо. Он по-прежнему шел медленно, и на полянках, где сквозь ветви пробивались солнечные лучи, останавливался — грелся на солнышке, думал.
Думал он о том, что там, в Чугуногорске, у него не было ни прошлого — детства, ни будущего — мечты, плана. Жил как живется. И жил спокойно, «как все» — вспомнились ему слова Катре.
Да нет — разве все живут так?
Тут появилось и прошлое и будущее. Одновременно, рядом.
Прошлое осталось, а будущее снова скрылось; так весной вода выплеснет из-подо льда и уйдет в трещины.
Он дошел до орнитологической станции и по чугунной лестнице поднялся на башню.
У дверей на площадке он услышал голос Катре.