— Утопила я их, — сказала Катре, подходя к сараю.
Собака то залезала в конуру, то бросалась в ноги.
— Нятейсингай![3] — сказал Карвялис по-литовски; почему-то ему вспомнилось это слово, перенятое в Вильнюсе от Лиды.
— Нятейсингай? — Катре усмехнулась. — Я, что ли, придумала щенков топить?
Он пошел прочь со двора.
— Меня бы пожалел вместо собаки, — сказала Катре вслед. — Я, милый, тоже живая…
Всегда за воротами в воображении возникало одно и то же: он с отцом; отец поет песню, слова не вспоминаются — ни слова, ни мотив, и все-таки он явственно слышит ее.
Отойдя от хутора, Карвялис подумал о Лиде: «Была бы ты как все…» Тряхнул головой, отгоняя зряшные мысли, и зашагал быстрее.
До обеда он работал. К половине третьего, когда он закончил отладку мотора, пришел председатель. Карвялис дернул шнур. Мотор завелся с первого раза. Минуту они оба прислушивались к двигателю.
— А так бы в металлолом, — сказал Карвялис.
— Верно. — Председатель достал из брезентового портфеля сало и давешнюю бутылку.
Мотор работал надежно и ровно, и Карвялис, прислушиваясь к нему, всем существом сознавал, что в этом мире он кое-что понимает, даже больше, чем другие, а тот… птичий, что ли, мир — впервые он отыскал верное слово… к чему он?
— Остался бы… — предложил председатель, наливая в пластмассовые стаканчики водку. — Работа сытная, невесту подыщем; девицы у нас добрые, гладкие.
Карвялис молчал. Вдруг он вспомнил свою модель «С-118», двухсветный зал лаборатории и прикинул: «Ставить на автоматику будет труднее всего. Верно, они уже начали там».
Он отрицательно покачал головой и вслух сказал:
— С чего зимовать тут, чудак человек? С какой радости? — повторил он. Вспомнил о Лиде и добавил — Чего загадывать.
Про себя он подумал: «А вдруг она со мной? Туда…»
6
К пристани близ орнитологической станции Карвялис причалил ровно в семь.
Лида ждала и сразу спрыгнула в лодку.
Он пошел наискосок, через камышовые заросли, знакомым узким проходом. Лида стояла на носу, покачиваясь от быстрого хода лодки и постепенно утихающей зыби. Камыши, мокрые после утреннего волнения, били ее по плечам наотмашь и, отклоняясь в сторону, оставляли на свитере серые, почти черные полосы.
Зыбь слабела. За камышами Карвялис сбавил ход. Над стылой водой поднимались стайки уток, беспокойных перед отлетом.
Лида повернула к нему голову и> стояла — высокая, легкая, такая, что странная неприязнь, возникшая было в нем, сменилась другим чувством: восторгом, а может быть, страхом перед неизбежной разлукой.
— Села бы, — сказал он.
Лида послушалась. Ей было холодно, и она вся сжалась, обняв себя руками накрест и пригнувшись к коленям, Теперь она снова стала как девочка. Ему захотелось погладить ее и подумалось, что волосы у нее, должно быть, мягкие, теплые.
— Подойди! — попросил он.
Она послушно переступила через две скамьи и села напротив, в той же позе, обняв себя накрест.
Нос лодки всхлипнул, отрываясь от воды.
— Волна здорово бьет. — Он прислушался к работе мотора и сказал еще: — Председатель собирался в утиль.
— Вы отремонтировали? — спросила она.
[3] Несправедливо.