И ему показалось, что это в его силах.
Он глубоко вздохнул, с облегчением, успокоенно, не зная, вернее, не позволяя себе знать, что нить между ними не разорвана, а натянулась до предела.
— Заводите! — еще раз сказала Лида.
Он обрадовался звукам ее голоса и сильно дернул шнур.
Лодка рванулась через камыши.
— Правее!
Он радовался ее голосу, сердясь на себя за это и зная, что сердись не сердись — тут ничего не поделаешь.
Он привык к шуму мотора и даже теперь, когда Лида молчала, слышал ее дыхание — частое, злое, предупреждающее всякую попытку примирения.
Это он понимал с момента знакомства, даже до знакомства, еще там, на башне, что Лида — человек, с которым встретиться можно только раз в жизни и расставаться, если придется — не два, не три раза, а однажды и навсегда.
Пожалуй, это было единственным, что он ясно, не догадкой, а словами понимал в ней.
Такой она человек.
Вот они встретились и расстаются.
Он понимал, что расстаются они не потому, что он обидел ее — поцелуем или как-то еще, — а лишь потому, что на секунду перестал в нее верить; так в сказке золото превращается в битые черепки. И понимал, что расставание стало неизбежным, как только он перестал верить в нее.
Раньше он часто пытался сбросить с себя веру в нее и не мог; придумал даже насмешливое выражение — «птичий мир», и ничего не помогало. А сегодня только на секунду эта вера исчезла, он только подумал о ней не так, и все кончилось.
Поднялась луна, блеск воды усилился, и яснее выступил берег — серо-черные кустарники, как низко стелющийся дым.
Лида спрыгнула, не ожидая, пока лодка причалит. Тень ее легко перелетела через узкую полоску воды и скрылась. Нос лодки приподнялся; Карвялиса отбросило назад, будто кто-то толкнул его в грудь.
Вода звенела, струйками стекая с задравшегося носа лодки, и слышны были не шаги Лиды, а птичий гомон, ночное бормотание и шум крыльев сотен птиц, которые вспархивали при каждом ее шаге.
Он завел мотор и пошел вдоль берега.
7
У рыбхозовского причала лодка с ходу врезалась в песок. Карвялис поставил мотор в стойку и почти побежал к хутору. От быстрой ходьбы стало теплее, и то неясное, что он все время пытался если не забыть, то хоть немного оттеснить, отступило.
Дорога казалась длиннее, чем всегда. Наконец сквозь запахи леса — мокрых стволов, листвы, уже начинающей смешиваться с землей, — донеслись другие: человеческого жилья, но не благополучного, а тоже начинающего входить в землю вместе с прошлогодней листвой.
Он знал, что за той столетней сосной откроется хутор, и остановился, будто это порог и надо о многом подумать, прежде чем переступить его.
Тут лес был безжизненный, объеденный шелкопрядом. В высоте слышался шум ветра в оголенных ветвях.
Он постоял немного и вышел на полянку перед домом. Ворота были не как всегда — настежь распахнуты. Сквозь ставни проступали красноватые полоски света.
— Чего она полуночничает? — спросил себя Карвялис.
Подморозило. Травинки с тонким хрустом ломались под ногами. Лужи, затянутые салом, отливали чернью с серебром. Карвялис шагнул было к крыльцу, но в дом не тянуло, и он повернул к собачьей будке.
Он знал, что Катре давно услышала его шаги, ждет, уже стоит с полотенцем наготове, и рад был любому предлогу, чтобы отложить встречу с ней.
Голубка скулила по-новому — скулила и повизгивала. Он зажег спичку и заглянул в конуру. Собака лежала на боку, выставив бурый живот с набрякшими сосками, возле которых копошились, наползая друг на друга, трое щенков.
Она напряглась всем телом — острые уши поднялись, зубы оскалились, — но сразу узнала хозяина, облизала щенков и легла, подставляя им соски.
Когда Карвялис открыл дверь в дом, Катре отступила в сторону, давая дорогу. На ходу он спросил: