— Теперь не убежишь?
— Нет, теперь не убегу… наверно.
— Ну, гляди.
В жилотделе Карвялису выдали ордер в прежнее общежитие. С Синцовой он столкнулся в темноватом коридоре барака.
— Черт слепой! — незлобиво выругалась она, взглянула на него, узнала и сказала доброжелательно, но так, будто не целая жизнь прошла после последней их встречи, а несколько часов: — К нам? Куда ж тебя, шалопута, вселять? В прежнюю? Остапчука, что ли, перебазируем.
Когда Синцова постелила ему чистое белье, Карвялис лег на одеяло, закурил и несколько минут лежал неподвижно, на спине, подложив под голову руки, потом вышел из барака и посмотрел в ту сторону, на юго-запад. Это направление он чувствовал так же, может быть, как птицы чувствуют направление полета. Кругом было бело, и небо было низкое, серое: тут уже наступила зима.
Карвялис стоял на пороге, курил и думал.
Он не знал, будет ли искать Лиду. Не сейчас, а хоть когда-нибудь. Найдет ли, возможно ли ее еще раз найти. Говорят ведь: раз в жизни счастье само бросается под ноги, как самородок старателю. В другой раз надо идти за ним кругом света.
Да- и этой дороги, кругом света, вероятно, тоже нет.
Небо было наполнено серыми хлопьями снега.
Утром Карвялис встал по гудку, облился на дворе ледяной водой и пошел на работу.
Вся бригада столпилась у модели. Плывунов и Петр Тимофеевич стояли на коленях по обе стороны «С-118» и, чуть не сталкиваясь лбами, копались в механизме. У Плывунова все было измазано машинным маслом: спецовка, лицо, даже русая прядка, свешивающаяся на лоб.
Карвялис отодвинул Плывунова плечом, скомандовал, ни к кому в отдельности не обращаясь: «Инструменты! Мои!» — и протянул назад руку с раскрытой ладонью.
Плывунов поглядел на Карвялиса, и в первый момент на лице его возникла улыбка, выражающая облегчение. Потом, сразу, Плывунов нахмурился, но Карвялис задержал в памяти эту улыбку.
«Тоже из птичьего мира, вроде Лиды, — подумал он. — Надо бы ему бритву привезти. В Вильнюсе хорошие продавались, в прозрачных коробочках. Я-то рублем не дорожусь».
Кто-то вложил в протянутую ладонь Карвялиса ручку тяжелой сумки. Раскладывая инструменты, медленно, не глядя, в привычном порядке, он еще вспоминая недавнюю поездку.
Он думая о хуторе, представляя его себе так явственно, что как бы даже слышал волчий вой, доносившийся из неживого леса. О Катре — ей с хутора не убежать, неверно гадалки гадали. О Голубке…
Еще несколько секунд память доносила шум леса, шум залива, легкие всплески от уток, садящихся на воду, шум лодки, рассекающей воду, шум птиц, тысяч птиц, вспархивающих из кустов, отголоски давно слышанных и забытых песен. Все это рассеялось, и он услышал фрезу, снимающую стальную стружку.
Инструменты были разложены, и он принялся за дело.
Минут двадцать или тридцать работая, потом взглянул на Плывунова, который стоял рядом на коленях, в неудобной позе.
Плывунов убрал рукой прядки волос, и на лбу образовалась новая темная полоса.
«Из птичьего мира, — подумал Карвялис еще раз. — Как и она — из птичьего мира…»
Больше от работы он не отрывался.
Вернулся поздно, не сразу зашел в общежитие, постоял на пороге, повернувшись на юго-запад и глядя в темноту.
Прошлое и будущее выплыли было из этой темноты и снова скрылись. Навсегда ли? Этого он не знал.
1962
Жизнь Василия Курки
(повесть)
Граница
Гришин сидел на лавке в углу хаты, задремывал, время от времени беспокойно открывая глаза.