Люди входили в хату и выходили из нее. Еще виднелись последние островки свежевымытого пола с сохнувшими досками — около лавок, у стола, у печи — и чувствовался запах распаренного горячей водой дерева, но кругом все было заляпано грязью. В открытую дверь низко, у самого пола, тек туман. Казалось, видно, как он медлительно переваливается через порог.
В хате было полутемно, свет тусклыми полосками пробивался через закрытые ставни. Вдоль стен протянулись дубовые лавки, справа у окна стоял дощатый стол, прямо напротив — прикрытые цветным рядном нары, рядом с ними печь с лежанкой и за нею угол, скрытый легкой фанерной перегородкой. Оттуда тянуло хмельным и теплым — должно быть, самогонной бардой, доносилось приглушенное, тайное бульканье.
Солдаты заходили поодиночке и группками, каждый по своему делу — попить воды, поесть, перемотать портянки, — и, быстро справившись, уходили.
С лежанки слезла молодая женщина с черной косой, в мужской солдатской рубашке, заправленной в вышитую синим и красным узором юбку, перекинула косу за спину и села на нары, прижавшись к печи. Рубашка, небрежно перехваченная булавкой, едва прикрывала смуглую грудь. Танкист, который обедал в углу, отрезая самодельным ножом с красивой плексигласовой ручкой ломти розоватого сала, поднялся и подошел к молодайке.
— Не рушай! — спокойно проговорила она.
Курка, продолжая перебинтовывать себе голову, шагнул вдоль нар и, очутившись рядом с женщиной, строго поглядел на танкиста.
Тот стоял, широко расставив ноги; неласково улыбаясь щербатым ртом, сказал:
— Танкист гори, а младший лейтенант… пригревайся.
Помедлив, взял сало, завернутое в тряпочку, вытер о комбинезон нож, посмотрел стальное лезвие на свет, повертел ножом и вышел.
Гришин окончательно открыл глаза. Жидкая грязь от следов и туман вместе с нею ползли на чистые островки пола; и представилось, что эти островки единственное, оставшееся на земле нс запятнанным войной.
Рядом с хозяйкой, крупной и красивой, Курка казался еще меньше — так, на взгляд, паренек лет пятнадцати.
Перевязанная голова, узкоплечая его фигура, голубые детские глаза, заостренный нос, усеянный веснушками, очевидно, не одному Гришину внушали острую, почти болезненную жалость. Женщина вдруг обняла Курку, сильным и осторожным движением притянула его голову к себе и, спокойная, глядя вверх, негромко проговорила:
— Децко ты мое неразумное…
Лицо у нее в этот момент было таким, какое бывает у матери, когда она младенца убаюкивает, — красивое именно этой высокой и спокойной красотой.
Секунду Курка оставался неподвижным — бледный, с закрытыми глазами, как бы потеряв сознание, — потом резко оттолкнул ее, вскочил на ноги и срывающимся, обиженным голосом с непонятной грубостью выругался:
— Чего лезешь, с-сука…
Молодайка покачала головой, все еще глядя вверх, и как бы про себя повторила:
— Децко мое неразумное.
Из-за фанерной перегородки вышел пожилой человек с седоватой головой, свислыми сивыми усами и прикрикнул:
— Цыц, Ядвига! Сиськи прикрой!
Сквозь дверцу перегородки остро и раздражающе пахнуло горячим самогоном и киснущей брагой. Ядвига рассеянным движением провела ладонью по рубашке, неторопливо перестегнула булавку, так что на мгновение ворот совсем разошелся и стала видна вся ее грудь с коричневыми сосками, тяжелая не девичьей, а женской тяжестью.
Курка смотрел на Ядвигу как завороженный и еле заметно отодвигался от нее, будто увидел нечто страшное даже. Конец грязного бинта свисал с его головы, маятником покачиваясь вдоль щеки.
— Иди перевяжу! — позвал Гришин.
В хате, кроме Гришина, Курки, хозяина и его дочки, не оставалось больше никого.
— Вы бы, татусю, чарочку поднесли. Ранетый ведь, — сказала Ядвига.
— Мовчи! — прикрикнул отец и дернул Ядвигу за толстую косу.
Ядвига и не пошевелилась, будто не почувствовала боли, и все смотрела вверх. В полутемной хате белая ее рубашка и юбка сурового полотна казались залитыми светом.
В открытую дверь кто-то невидимый крикнул:
— Дядько Грицай! В сильраду!
Хозяин, который с ведром воды шел к перегородке, остановился, поставил ведро на пол, повернулся к углу, где висело распятие, и застыл, что-то шепча про себя.