— Щеночков, значит, помиловала?..
Катре не ответила. Карвялис не глядел на нее, но все время чувствовал ее взгляд, чувствовал, как она поворачивает голову вслед за ним, глядит не мигая. «Как сова», — подумал он.
Вода в тазу была почти горячая.
Он знал и это, что она весь вечер грела воду, ждала. «Ждала, как охотник зверя, которому не миновать норы», — неприязненно подумал он, но на этот раз постарался отогнать обычную неприязнь.
На столе стояла сковорода с жареным мясом, пузатый графин тонкого стекла с мутным самогоном. Он сел, налил себе и ей.
Сначала налил стаканы наполовину, а потом прибавил дополна; не чокаясь, выпил.
Как всегда с ним бывало в те редкие разы, когда он пил вот так — много и сразу, его словно ударило изнутри, и на поверхность сознания выступила всякая мешанина. Вспомнился взгляд Катре, когда она открыла дверь и отступила на шаг, — голодный и отчаянный взгляд, на который он тогда не обратил внимания.
Со стаканом в руке он еще раз взглянул на Катре и поразился перемене, происшедшей в ней: губы улыбались не зло, как обычно, а ласково. Глаза иногда сонно смыкались, как у человека, который долго ждал опасности и вот узнал, что опасности нет, получил помилование.
— Чего уставилась? Пей! — сказал он, вспомнил о щенках и пожалел, что получилось так грубо: «Она баба ничего».
Катре послушно выпила и снова взглянула на него с той же новой, мягкой улыбкой, горькой из-за опущенных концов губ, жалостливой.
Он поднялся, обнял Катре. Руки ее неподвижно лежали на коленях, она откинулась немного и повернула к нему лицо.
Карвялис встретил взгляд Катре, послушный, вопросительный услышал ее частое дыхание, но не поцеловал ее, отпустил, почти оттолкнул и снова сел.
В глубине леса завыл волк. Он прислушался к заливчатому, затихающему постепенно вою.
— Трехногая, — сказала Катрс, сидя все так же, чуть откинувшись, запрокинув голову и повернув лицо к тому месту, где только что стоял он, к темной пустоте, которая для нее не была еще пустой.
— Трехногая? — переспросил Карвялис.
— Вчера утром след видели, — продолжала она. — Скажи ты, ведь пять лет, как изувечили… Метель, флажки замело, они и ушли — волк крупный, матерый, она и волчонок «прибылой». Наутро подкараулили. Волк из кустарников выглянул первым, его уложили с одного выстрела. А она с волчонком повернула мелколесьем. Волчонка достали; а ей в ногу всадили заряд, ушла. На другой год трехногая снова заявилась: волк, она и волчонок. И опять самца уложили, шел впереди, дорогу разнюхивал, и детеныша.
А эта в кустарники — и сгинула.
Катре рассказывала тихим ровным голосом, по-прежнему глядя в пустоту.
— А сейчас? Одна пришла? — спросил Карвялис.
— И сейчас так: самец, по следу видать — крупный, она и волчонок. — Катре взглянула на Карвялиса, наклонилась к нему и продолжала по-другому, прерывающимся шепотом: — Может, это и не волчица вовсе, а оборотень. Заворожит, закружит и уведет в лес. Я знаю… Мне мама рассказывала и бабушка… Когда видишь оборотня, сердце говорит: он не отсюда. Понимаешь — не отсюда…
Катре шагнула к нему. Она стояла рядом и гладила горячей шершавой ладонью его волосы, потный лоб. Голос ее становился все тише.
Она говорила почти шепотом, но шепот этот казался пронзительным, звенел в ушах, как верещанье кузнечиков. Она наклонилась к нему, гладила его, стирала с его лба испарину сухой горячей ладонью и смотрела в лицо. Потом глаза ее прикрылись веками — она как бы засыпала, но почти неслышно продолжала шептать что-то.
От верещащего шепота и от самогона, от прикосновений руки — сухой, обжигающей — его словно сковало. Стараясь сбросить оцепенение, он облизнул пересохшие губы и спросил:
— А ты, часом, не оборотень?..
Он старался глядеть не в глаза ей, а ниже — на шею, на грудь, туго натягивающую полотняное с красной вышивкой платье, зная, что стоит притянуть Катре к себе, и она все забудет, неприятное, жутковатое даже, что спрятано в ее шепоте, исчезнет.
— Я? — переспросила она, не открывая глаз. — Я-то отсюда.
Она гладила его по лбу, по волосам и быстро шептала, уже по-литовски, так, что он многого не понимал, захлебываясь, со слезами в голосе.
Карвялис отстранился и налил себе еще.
— Не надо… — попросила она.
— Жалко?!