— Кому еще…
Он протянул руку и кончиками пальцев притронулся к ее плечу:
— Мокрая как мышь. — Скинул куртку и бросил ей на колени.
Чтобы скорее согреться, Лида пригнула голову к коленям и, повернув лицо, смотрела на него снизу вверх.
— Тепло? — Он еще раз коснулся ее плеча и не сразу отвел руку.
Небо потемнело. Впереди зажегся маяк — длинная вспышка света и темнота, снова длинная вспышка света.
Слева короткими вспышками отозвался другой маяк.
Сквозь надвигающуюся ночь между маяками над самой водой возникло нечто вроде световой нити; казалось, если протянуть руку — тронешь эту нить.
На поверхности залива еще лежал красноватый тусклый отблеск заката; лодка остановилась, словно вмерзла в залив. В тишине слышался шепот Лиды, шелест камыша и почти неразличимые, но частые всплески: утки садились на воду и засыпали, тоже как бы вмерзали.
Лида рассказывала об отце, о деде, который перед концом войны был расстрелян немцами в Каунасе, о брате.
— Со мной не поедешь? — неуверенно спросил Карвялис.
Лида молчала, — может быть, она и не расслышала его слов.
— Домой вернешься?
— Нет.
— Почему? — Ему было очень важно, что она ответит, будто речь шла об отношении Лиды не к ее отцу, а к нему самому.
— Можно помириться со многим… вероятно, — не сразу ответила она, — только не с ложью; это дед говорил.
Он не слышал ее. Ему вдруг вспомнилась песня, та, которую пел отец. Слово за словом, она пробивалась из-под невидимой оболочки, которая прятала ее столько лет.
Он запел вполголоса, как бы ощупью, произнося слова, и наполовину непонятные ему.
— Откуда ты это знаешь? — спросила она.
Свет маяка осветил Лиду и погас. Карвялис наклонился к ней, нашел ее в темноте и очень осторожно коснулся губами глаз, длинных ресниц, которые вздрогнули и опустились — это он почувствовал, — твердо сжатого рта.
Он наклонился над ней совершенно непроизвольно и вначале просто прикоснулся к ее рту — холодному, крепко сжатому, но сразу затем поцеловал сильнее, почувствовал, как чуть разжались ее губы, и на мгновение подумал или только позволил себе подумать: вовсе ты не такая особенная. Как все.
Он только позволил себе это подумать, но Лида почувствовала перемену в нем, уперлась ему в грудь, отталкиваясь обеими руками, и шагнула к другому борту.
Лодка накренилась, вода перебросилась через борт и плеснула о дно. В темноте надвинулись и занеслись камыши, гораздо более темные, чем вода и окружающий ночной воздух.
— Заводите! — коротко скомандовала Лида и швырнула ему куртку.
Он ощутил тепло, сохранившееся в складках продранной подкладки, но тепло уходило, и он уже не пытался представить себе, что она рядом, он ясно вспоминал ее такой, какой она была при первой встрече — в Вильнюсе, на башне Гедимина.
Вспоминал и думал, что она и потом, в немногие их встречи, всегда смотрела не на него, а как бы сквозь него; и всегда она чувствовала, если расстояние между ними сокращалось хоть на шаг. Вот только сегодня не почувствовала сразу, и этого не простит ни ему, ни себе.
«Если нельзя по-другому, лучше сразу порвать», — успокоил он себя.
Подумал это и попытался хоть на минуту забыть ее.
То есть еще не забыть, а проверить себя — сможет ли он это сделать?
Забыть, перестать чувствовать ее существование, дальность расстояния до нее, как чувствовал все последние дни.