— И умная стала… и злая, — сказала она.
— А я если?..
Она перевела дыхание, будто только и ожидала этих его слов. Сказала спокойно и отчетливо:
— Если бы ты, все бросила бы. И подожгла бы еще… чтоб без пути назад.
Он ускорил шаги, поняв, что нельзя было заводить этот разговор. Катре не стала его догонять, но он долго чувствовал ее взгляд.
У пристани встретился председатель. Неодобрительно спросил:
— Загулял?
— Да нет.
— А то хуторяночка твоя сильный самогон мастерит. Три раза штрафовали, си-и-ила. Не пробовал?..
Допоздна он ходил с председателем на моторке. Вернулся на хутор в час ночи.
Пока он мылся, Катре, стоя с полотенцем в руке, медленно говорила:
— Гадалка наворожила: первый встретится — большая дорога и разлука; и второй — большая дорога и разлука; а третий…
— Врет твоя гадалка, — сердито сказал он, только чтобы заставить ее замолчать.
Смотря на него темными глазами, без усмешки, а серьезно, печально даже, она ответила:
— Нет, что ты?! В Березовке ворожили, после войны… Потом я в Клайпеду ездила к хорошей гадалке; та слово в слово: первый встретится — большая дорога и разлука, и второй…
Он отшвырнул полотенце и, стуча сапогами по чистому полу, пошел к столу.
Когда он сел, Катре спросила:
— Налить? У меня своя…
На дворе скулила Голубка; как бы плакала, захлебываясь слезами.
— Давай, если не жалко.
Она скрылась в чулане. Вернулась с пыльной бутылью в руках. Тщательно вытерла граненый стакан и наполнила его. Самогон пах сивухой и тоже рыбой, как все тут.
Наливала она тонкой струйкой, долго, и при этом стояла очень близко. Что-то в самой ее позе, покорной, застывшей, в выражении лица делало ее такой жалкой, что он отвернулся.
Катре закрыла ставни; собачий лай отдалился, но стал еще надрывнее.
— Спел бы… — попросила Катре.
— С какой радости?
— И то… Ты высокий, красивый, поляки говорят — файный. Волос мягкий, русый, глаз черный; бесхвостый петух громче всех кукарекает, а хвостатому к чему?..
Она убирала со стола, стелила. Прислонилась к стене и сказала:
— Отдыхай!
Проснулся Карвялис утром от близкого выстрела. Послышались шаги, шум чего-то брошенного на пол. Он поднялся и выглянул из-за перегородки. У дверей лежала лиса. На морде зверя запеклась сукровица; Катре всадила заряд чуть ли не в упор. Пол был закапан кровью.
Карвялис вышел во двор. Голубка бросилась к нему, виляя задом. Он заглянул в конуру. Оттуда доносились запахи соломы, гниющего дерева и еле уловимый запах только народившихся щенков, молока, материнского тепла. Голубка тоже просунулась внутрь конуры и скулила; объясняя что-то свое, тыкалась острым носом в гнилую солому, перерывала ее лапами, будто щенки могли спрятаться за подстилкой.