— Хочешь заряд в задницу? Крупный, на кабана! — Человек за забором поднял над головой ружье.
— Ты так!.. — Карвялис ухватился за край забора, перебросился на ту сторону, вырвал ружье, ощутив негладкое прикосновение ствола, и швырнул.
Слышно было, как ружье всплеснуло, упав в лужу или бочку с водой. Темная фигура присела на корточки и испуганно вскрикнула.
— Так ты вовсе баба, — сказал Карвялис так же зло, но еще и презрительно. — Не трусись. Бить не стану.
Женщина все еще сидела на корточках, прикрывая голову руками. Пахло не поймешь чем — грязью, навозом, зацветшей водой, — тяжелым и душным. Строения выступали из темноты нежилые, как на кладбище. Он оглядел все это, вырвал металлический засов и, навалившись плечом, стал разводить створки ворот
— Куда? — спросила женщина, выпрямляясь и шагнув к нему. — Вломился, так оставайся — накормлю, отдохнешь.
Он, не слушая, отводил ворота; острыми нижними концами доски разрезали грязь. Скрипели петли, мокрая земля чавкала, расползаясь по сторонам. Впереди светлели небо и река, уходящая в далекий, без берега, залив.
Он знал, что и это тоже было. Они с отцом уходили из такого же хутора, только сильного, богатого; он на руках отца. И так же в воротах открывалась даль. Но тогда их преследовал лай псов, осипших от ярости. И он боялся, что упадет и собаки разорвут его. Этот страх, не ослабленный годами, подступил к горлу, вспомнился первым и потянул за собой остальное.
Уже давно можно было уйти, но он почему-то продолжал разводить ворота. Заскулила Голубка, и он выпрямился; сразу оборвался скрип петель и тяжелый звук разрезаемой грязи.
— На перинке ладно, мягко… — уговаривала женщина.
Почему-то он знал, что оставаться на хуторе не нужно.
Знал, может быть, потому, что в детстве, когда ворота закрылись и лай затих, отец запел песню. Слов он не помнил, но мотив был близко, разворачивался тугой, как лист из почки. И явственно вспомнилось ощущение радости, возникшее, когда лай собак затих, ворота захлопнулись и отец запел.
Ощущение радости, покоя, простора, сна, надвигающегося оттого, что отец шел широким шагом — этот ровный шаг укачивал, усыплял.
— Идем, чего ты?
«На черта я ей?» — устало подумал Карвялис.
У сарая хозяйка подняла из грязи цепь с кожаным ошейником и надела ошейник на Голубку. Сказала:
— Кур распугает.
Дома она зажгла керосиновую лампу, налила в таз теплой воды из закопченного чугуна. Пока он мылся, поставила на стол кувшин с молоком, картошку, соленые огурцы, нарезала на деревянной доске солонину и стала поодаль с вышитым полотенцем в руках.
Не принимаясь за еду, он сказал:
— Злая ты все-таки,
— Как все.
Борта кожушка, обтягивающего ее маленькую налитую фигуру, разошлись; рубашка грубого небеленого полотна с узким разрезом открывала верх полной, туго сжатой материей груди. Лицо у нее было круглое, чистое, с правильными чертами. Только иногда, тронув уголки губ, по нему пробегала быстрая улыбка, не крася, а почему-то портя, старя ее.
— Как тебя звать?
— Катре. — Она вскинула голову и быстрым движением застегнула крючок на кожушке.
— Ты злая и хитрая, — повторил он.
— Как все, — не сразу отозвалась Катре. — У нас все такие. Богу жаловались на нас, он и решил посмотреть. Сошел ночью на землю как келейвис, как странник, постучался в первый хутор. Хозяйка на него: «Убирайся! Собак спущу!..»
— Вроде тебя хозяйка? Только я не бог. Не повезло тебе… — Карвялис налил в миску кислого молока, положил несколько картофелин и принялся за еду.
— Верно, что не везет… Девочкой, может, и ждала «его». А теперь хоть бы завалящий какой. — Она перевела дыхание и, опустив голову, продолжала: — Странник, бог то есть, просит: «Не гони! Я могу чудеса творить». — «Какие чудеса?» — «Впусти, увидишь…» Она и впустила.
— От меня чудес не дождешься!
— Может, и дождусь, — возразила Катре, не поднимая головы, и продолжала громче: — Впустила хозяйка странника. Он и говорит ей: «Проси, чего пожелаешь, я сделаю. Только у соседа будет вдвое». Попросила она корову. Глянь, на дворе под окошком — корова, а у соседа, за забором, — две. Попросила коня. Конь на дворе. А у соседа, за забором, — два!..