Он закрыл глаза, но уснуть не смог. Он не то чтобы огорчился, обиделся на себя, но почувствовал удивление, что ли. Всю жизнь он руководствовался простым правилом: дают — бери, бьют — беги. Так и тебе лучше и девчонке яснее. «Они это любят, когда ясно». Считал, что всякие эти «артисты-разговорники», которые гоняются за девчонкой, как щенок за хвостом, по десять раз назначают свиданки, — пижончики. Надо просто: раз — и дело сделано или от ворот поворот. Женатик — другое дело, а одинокому иначе не прожить.
«Из-за Лидки ты, что ли, так стараешься?» — с насмешкой спросил он самого себя.
…Всю жизнь он не терпел таких, которые по всякому случаю задумываются, разводят баланду. А теперь сам был занят мыслями, «непонятным», невесть чем. И поступал тоже, если разобраться, невесть как… Губы пересохли, сердце билось часто, неровно.
Карвялис поднялся и вышел во двор.
Слева сквозь пролом в ветхом заборе виднелся выгон — мокрый, весь в лужах, и за ним близко лес. Справа тянулась дорога и дальше — река.
Из тумана выскользнула и ушла в залив моторная лодка. Катре ходила по двору то с подойником, то с кормом для кур. Из луж на выгоне выглядывали травинки с почерневшими концами.
От леса к заливу летели птицы, и Карвялису показалось, что это та же самая стая следит за ним с самого Чугуногорска, выглядывает с высоты сотнями глаз: и птицы устали уже, да и он тоже устал.
Из-под сарая показался красновато-желтый зверь и рванулся к забору. Голубка бросилась вслед.
— Лиса, — сказала хозяйка, проходя мимо. — Повадилась… Ты бы пристрелил — кур давит. — Помолчала и спросила: — В поселок?
— Да.
— Председатель в первом дому… Приходи обедать…
Он собирался расплатиться и уйти. С самой первой минуты он знал, что надо уйти отсюда, да вот — все медлил.
…Председатель прошел с ним в сарай на берегу реки, прислонился к стене и молча стоял, заложив руки за спину, пока Карвялис осматривал один за другим моторы «Москва», закрепленные вдоль стены в стойках.
Через час председатель уселся на доски, закурил; ему он не предложил сигареты.
«Жмот», — подумал Карвялис.
Три мотора были в относительном порядке, другие два плохо смазаны, поржавели.
После полудня председатель исчез, вернулся часа через полтора, вытирая седоватые сальные усы.
«Какой жмот, — почти с уважением подумал Карвялис. — И пожрать не позвал».
Захотелось было оставить на верстаке разобранный мотор, и поминай как звали. Но он знал, что не уйдет.
Часа через три председатель вытащил из брезентового портфеля сало, ржаной хлеб, яйца, соль в тряпочке; расстелил в уголке верстака газету и положил на нее припасы.
— А так бы не накормил? Если бы не сошлись? — спросил Карвялис.
Вместо ответа председатель достал из портфеля початую поллитровку, заткнутую пробкой, и пластмассовые стаканчики.
Выпили и принялись за еду. Сало отдавало рыбой, но он был голоден и сразу перестал замечать неприятный привкус.
— Где квартировать будешь? — спросил председатель.
— На хуторе.
— Можно у меня.
«Ну нет. У тебя в дождь воды не допросишься». Вслух Карвялис сказал только:
— А Катре чем плоха?
— Баба как баба… Муж ушел пять лет назад. И от нее и из рыбхоза даже. Славный был рыбак… И Мартинускас, учитель, ушел. — Председатель заткнул бутылку пробкой.
Четыре дня Карвялис работал с рассвета до темноты: по утрам ремонтировал моторы, а после обеда объезжал с председателем на лодке тони и нерестилища.