Открытая вода чередовалась с заросшими камышом мелями, большими и малыми. К вечеру камыши словно разрастались, заслоняли горизонт, как в лесу. Когда лодку выносило на простор, Карвялис сбавлял ход.
Слева залив прочеркивала волнистая линия косы; если подплыть ближе, открывались дюны, одновременно тяжелые и зыбкие, постоянно меняющие очертания.
Когда моторка проходила мимо орнитологической станции, Карвялису казалось, что он видит Лиду на окруженной металлическими перильцами площадке башни.
На хутор он возвращался поздно, усталый и грязный. От него теперь тоже пахло рыбой, как от всего тут — воды, сала, лодки, прибрежного песка. Карвялис еще и еще раз намыливался, пытаясь смыть этот сырой, скользкий запах.
«Соленым судаком и к Лиде идти совестно», — думал он.
Пока он мылся и ел, хозяйка стояла рядом, в неизменном своем кожушке и выглядывающем из-под него полотняном платье, красиво расшитом красной шерстью.
Ему это не нравилось. Как-то он досадливо сказал:
— Села бы как человек…
— Я поужинала.
Почти сознательно желая ее обидеть больнее, он продолжал:
— Председатель говорит, сбежал от тебя муженек, и еще этот… Мартинускас. Или ты ведьма?
— От ведьмы не уходят. Заколдует, заворожит, не заметишь, как и жизнь минует… А ты почему к нам?.. Тоже бросил кого?
— Я так.
Она отрицательно качнула головой:
— Из города так не приезжают.
5
Он прошел полпути от хутора до поселка и вдруг повернул обратно; еще раз вымылся, побрился и переоделся в городской костюм.
Катре несколько раз выходила из дому, но сразу возвращалась — останавливалась поодаль и глядела на него.
— Колдуешь? — сердито спросил он, открывая дверь.
— Не бойся, у меня не получается.
На дворе он снял ошейник с Голубки, свистнул собаку и пошел береговой тропинкой к орнитологической станции.
Услышал частое дыхание, обернулся и увидел Катре, спросил:
— Ты-то чего?
— Молоко. — Она приподняла тяжелый бидон.
Он пропустил ее вперед, подождал, пока она скроется за деревьями, и только тогда продолжал путь.
Никого не встретив, Карвялис миновал сети для птиц — огромные, с входным отверстием в два, а может быть, и в три человеческих роста, обогнул станцию и уверенно, будто много раз бывал тут, толкнул дверь.
Прихожая была завалена рваными картонными коробками, оберточной бумагой, соломенными жгутами. Собака зарывалась в темный угол, прокладывая дорогу острой мордой и отбрасывая задними ногами бумажный хлам.
«Крысу почуяла», — подумал Карвялис и нетерпеливо окликнул:
— Голубка!
Собака с тем же остервенением врывалась в мусор; из глубины донеслось ее повизгивание.