Карвялис поднялся и отрезал солонины с костью.
— Собаке? — спросила Катре.
— Ей.
— Как хозяин.
— За денежки, — отозвался он.
— Ладно, сама накормлю…
Когда Катре вернулась, волосы у нее были заплетены в толстую косу и красиво уложены. Из-под кожушка выглядывало платье сурового полотна с красной ручной вышивкой.
— Жарко… — сказала она, скинула кожушок и на секунду остановилась посреди комнаты, давая оглядеть себя. — А сука твоя ощенится скоро.
— Буду богатый — семь собак.
— Почему семь?
— Хоть пять. Все равно богатый.
— Паршивая сучонка.
— Мне по душе. — Он отодвинул тарелку. — Как же твой странник?
— Да ничего… — Она усмехнулась быстрой своей старящей улыбкой. — Стало хозяйке обидно, что у соседа всего вдвое, она и попросила: охолости мужа наполовину. Думает — моему-то ничего, а сосед останется вовсе холощеный.
Карвялис посмотрел на Катре и рассмеялся:
— Как бы странник к твоим соседям не заглянул.
— Не бойся, тут позади — лес, впереди — Миора, соседи — волки да рыбы.
— С волками спокойнее?
— Спокойнее… Только, когда молодой была, — пела, а теперь впору завыть.
Впервые он пожалел ее, что ли. Сказал:
— Принесла бы ружье, а то заржавеет. Смажу.
Пока он работал, Катре стелила за перегородкой. Снова стала рядом, в той же позе — опустив голову и руки, как бы ожидая приказаний, и, помолчав, сказала:
— Отдыхай.
Спал Карвялис крепко. Под утро проснулся с ощущением, что кто-то глядит на него. Открыл глаза и увидел Катре. Она стояла близко, босая, в длинной рубашонке. Коса была расплетена. Еще не совсем очнувшись, он коснулся Катре ладонью, но почему-то сразу отвел руку, словно обжегся.
— Чего ты? — спросил он.
— Чего?! — повторила она, усмехнулась и на этот раз не согнала с лица странной улыбки.
Комнату наполнял свет — жидкий, синеватый, как снятое молоко. Катре в этом свете казалась измятой, как бы прибитой.
Карвялис лежал с бьющимся сердцем, неподвижно, словно связанный.
Когда он приподнялся наконец и протянул к ней руку, что-то уже изменилось.
— Спи! — сказала Катре, скрываясь за перегородкой.