— И у меня нет родных.
— Родных нет, — повторила она. — Как бы нет.
На плите, покрытой венками с выцветшими лентами, под каменным крестом, было написано что-то по-литовски.
— «Всю жизнь блуждал, чтобы найти успокоение на родине, среди своих близких», — перевела она и показала на увядшие цветы.
С кладбища поехали на такси. Она позволила ему расплатиться, но, когда вышли из машины, порылась в серенькой сумке и протянула свою долю.
Карвялис отвел ее руку:
— Денег хватит, три года копил, плановал на юг.
— Мне все равно, сколько у вас денег.
Он знал, что если Лида уйдет, то уж не вернется, и не стал спорить. Несколько секунд они стояли молча, потом одновременно улыбнулись.
— Вы упрямая! — сказал он.
— А вы? Все люди упрямые…
— Я?.. Как когда. — Подумал и добавил: — Я ведь болел, забыл многое — детство, родных…
— Вспомните!.. Знаете, я вас сейчас чуть не пожалела. А это лишнее.
— Почему?
— Нельзя жалеть, — строго сказала Лида и нахмурилась.
До вечера они сидели в кафе. Столики освещали высокие торшеры, и каждый круг света отделялся от другого полумраком.
Поели, потом долго пили черный кофе, и она учила его литовским словам.
— Синица, — говорила она по-русски и перевела на литовский: — Зиле.
Он повторял за ней.
— Соловей — лакштингала, — говорила она тихо и отчетливо, — чибис, лазоревка…
Она учила его литовским названиям птиц и деревьев, будто это было очень важным; а ведь он человек городской. Почему-то и ему все это казалось сейчас важным.
— О чем вы думаете? — спросила она.
Он не смог бы объяснить ей и промолчал. Ему было беспокойно. «Что-то во мне не как всегда», — неясно думал он.
Лида не повторила вопроса. Она пила кофе и продолжала урок, произнося слова отчетливо, с длинными паузами:
— Справедливо — тейсингай; несправедливо — нятейсингай; правда; неправда; честно; нечестно; прощать; не прощать…
Вдруг он понял, что она учит его словам не случайным, а самым необходимым сейчас ей. Как бы рассказывает о себе.
От вечернего освещения Лида побледнела и казалась старше.
Подняв голову, глядя большими серыми глазами прямо в лицо, но почти не видя его, она сказала:
— Отца послали уполномоченным в низовья Немана. Там сеяли на грядках: широких, метра два ширины. Почва заболоченная, и без грядок земля не дышит. Отец и меня взял в район — мне было четырнадцать лет, и мы очень дружили с ним. Приехали, а через неделю приказ: грядки сровнять, иначе трудно работать механизмам. К отцу пришли председатели колхозов. Один, пожилой, сказал: «Без грядок ничего не соберем». И другой, помоложе, подтвердил: «Что не вырастет — это, конечно, ни стебелька, ни дьявола. А с другой стороны — директива…»
Я сидела в той же комнате и все слышала.