— Я тут первый раз.
Теперь Карвялис различал ее тонкую и стройную фигурку, словно вырезанную из серой бумаги, а вдали — черный прямоугольник здания, уходящую в небо башню. В нескольких шагах поле обрывалось, и из лощины выглядывали купы деревьев.
— Зачем же вы? — растерянно спросила она.
— Птицы летят — и мне не заказано.
— Птицы летят вдоль берега — с севера на юг — и останавливаются, потому что кругом вода, надо передохнуть, — объяснила она четким своим ученическим голосом.
— Ну и я с севера на юг, и кругом вода, и черт его знает почему еще, — беззлобно отозвался он.
— Куда же вы?..
— Лида-а-а! — позвали издали.
Она подняла руку и показала:
— Прямо по тропинке метров через пятьсот дом для приезжих.
Повернулась и скрылась в темноте.
Тропинка вилась вдоль оврага. Кустарник слева и листва деревьев, поднимающихся справа, со дна оврага, были наполнены щебетом, шумом крыльев. Как после ливня вода при каждом шаге брызжет из глинистой почвы, птицы прыскали из-под ног, проносились у лица, садились рядом на ветки и, забывая о прохожем, продолжали предотлетный разговор. Собака, забыв о боли, бросалась из стороны в сторону, преследуя птиц.
— Голубка! Голубка! — позвал он.
Собака прижалась к ногам. Он чувствовал, как она дрожит от охотничьего азарта.
— Разве я тебя… — проговорил он, наклоняясь и гладя ее по спутанной шерсти.
…Гряда деревьев справа и снизу оборвалась, тропинка повисла над чем-то бескрайним, смутно светящимся в темноте; повисла, будто взлетела, и так неожиданно, что он сделал шаг влево, ступив в мокрую от росы траву. Новые запахи — воды, водорослей, рыбы, просмоленных лодок — заполнили воздух. Ласточки, вычерчиваясь черным на сером фоне, взмывали из-за острой линии обрыва и снова проваливались вниз; было ощущение, что все перевернулось и под ногами небо.
Опять, как в Вильнюсе, Карвялису показалось, что он уже видел все это, но давно, даже еще раньше, чем лестницу в Святой Браме. И видел не с матерью, а с кем-то другим, суровым, сильным, — отцом, может быть.
Он расширил ноздри и длинным вдохом втянул в себя воздух, силясь вобрать в легкие, в самую кровь воспоминания, витающие вокруг, в темноте, гораздо более глубокой, чем обрыв под ногами.
4
Постучавшись в ворота, к которым подвела тропинка, Карвялис подумал, что до этого места не пятьсот метров, как говорила Лида, а верных два или три километра.
Он устал и постучался сильно, нетерпеливо. Минут через десять послышались шаги, хрипловатый голос окликнул:
— Кас тян?[2]
— Пустите переночевать! Я заплачу́.
— Проваливай, пока цел, — отозвался голос.
Шаги стали удаляться.
— Куда же вы? — крикнул он вслед, кулаками барабаня по воротам.
В глубине чернели надворные строения, изба. Воздух казался еще более промозглым, пронизывающим.
Карвялис нащупал на дороге камень и стал бить изо всех сил по доскам. Острая щепка отлетела и поранила лицо. Соленая капля скатилась на верхнюю губу, и он слизал ее, чувствуя, как в сердце входит такая злость к слепому, мертвому и безжалостному хутору, какой он в жизни не испытывал.
— Кулачье, — пробормотал он.
Доски после каждого удара надсадно гудели. Он увидел, что к воротам снова приближается приземистая темная фигура. Хрипловатый голос выругался по-литовски, потом по-русски. Угрожающе заключил:
[2] Кто там?