Главный отыскал его цепкими глазками, переспросил:
— Карвялис? Фамилия птичья — придется взять. Где работаете? В рыбхозе?
— Точно.
— Кем?
— Мотористом…
— В кабинку, Лида! А мы наверху, — распорядился Главный.
Кузов был набит сеном. Главный лег у правого борта, повозился, устраиваясь поудобней, и, как только машина двинулась, уснул.
Карвялис сидел, спиной прислонясь к кабинке.
Вдоль шоссе виднелись поля, пересеченные бесчисленными дренажными канавками, квадраты неубранной буро-желтой кукурузы, озера, леса.
Все кругом было тяжелое, сильное — земля, столетние деревья, полные листвой, растущей так тесно, что при легком ветерке она даже не шевелилась, свинцовая вода в канавах. Каждые триста-четыреста метров, отступая от дороги, возникали темные от времени бревенчатые хутора; из-за заборов выглядывали золотые шары и крупные, наполовину облетевшие садовые ромашки.
Кое-где виднелись окруженные ручьями холмы странной формы — хмурые, настороженные. Карвялис не знал, что это городища, но чувствовал, что насыпаны они человеком и очень давно; что вообще земля тут старая, ведущая счет не на месяцы и годы, как в городах-новостройках, где он жил, а на тысячелетия.
И показалось ему, что сам он тоже не то чтобы старый, но и он теперь должен считать время по-другому, от иных рубежей. Его охватило странное чувство, будто вот сейчас от него. ответвляются невидимые корни и охватывают все кругом — давно уже скрывшиеся за горизонтом крыши Вильнюса, леса, хутора, озера.
То и дело он заглядывал в стекло кабинки. Лида сидела наклонясь вперед, виден был тугой узел ее волос, казавшихся в полумраке черными. Один раз она повернулась и сама взглянула, но не на него, а скорее через него, как на башне Гедимина.
Главный время от времени открывал цепкие глазки, бормотал одно-два слова: очевидно, названия городков и поселков, мимо которых они проезжали, и снова засыпал.
Карвялис тоже лег на спину.
В сером небе проплывали стаи птиц, одни очень высоко, еле видимые, другие — над головой. И все они летели вдоль дороги или чуть наискосок к ней, так что возникало ощущение, будто туда направлено невидимое течение; оно несет и птиц, и леса, и машину.
До места добрались за полночь. Когда остановились, послышался собачий визг.
Прощаясь, Лида протянула узкую ладонь, сразу вырвала руку и пошла прочь, вместе с шофером и Главным.
Даже шагов ее не было слышно, только шелест травы.
Рядом по-прежнему скулила собака. Карвялис зажег спичку, наклонился и увидел толстую рыжую суку с лисьей мордой. Испуганная светом, она шарахнулась в сторону, но неловко: может быть, ее задела машина.
— Голубка! — сам не зная почему, именно этим именем позвал он собаку.
Лида вернулась и сердито проговорила:
— Я ведь не позволила называть меня так!
— Да я не вас… — Он зажег еще одну спичку, чтобы Лида увидела собаку.
— Ее так зовут?
— Вроде…
Когда голоса замолкали, слышались шелесты, шорохи.
— Птицы, — сказала Лида. — Безветренно, вот они и летят.
Постояла молча и спросила:
— Почему домой не идете? Поздно.