Он уже не жалел о случившемся. Почти не жалел.
Началась посадка; он поднялся и пошел к поезду. Дорога была длинная; в памяти от нее остались однообразные станции, базары, где продавали молоко, крутые яйца, соленые огурцы; и остался удивительный запах опавших листьев, осени.
Запах этот постепенно ослабевал, поезд шел к югу, вернее — к юго-западу, и небо поднималось, словно освобождая место для того, что должна была заполнить жизнь.
В Вильнюс приехали рано утром.
Весь день Карвялис плутал по городу, пытаясь вспомнить что-то и ничего не припоминая.
Было чувство, что вот-вот за поворотом откроется знакомый дом, двор, где он играл, пусть хоть крыльцо и ступеньки, с которых он падал, когда учился ходить.
Но ничего не открывалось.
Только на второй день, когда по аллее, затененной вековыми деревьями, он поднялся на Замковую гору и с высоты башни Гедимина увидел покатые крыши — ржаво-красные и черные, как гаснущие угли, Карвялис ясно понял, что уже был здесь — когда-то, страшно давно, но был!
— А это что? — спросил он девушку, которая стояла рядом, и указал на высокое стрельчатое здание.
Девушка ответила по-литовски. Карвялис не понял.
— Собор святой Анны, — повторила она, глядя в упор большими и пристальными серыми глазами. — А я решила, что вы здешний.
Она все еще смотрела, чуть закинув голову, прямо в лицо, но так, будто уже забыла о его существовании.
— Я литовец, — сказал он, чувствуя неловкость от ее неподвижного взгляда.
Девушка отошла к другому окну. Она была высокая, с волосами темно-ржаного цвета, уложенными тяжелым узлом. Короткое серое пальто открывало длинные сильные ноги с узкими щиколотками и высоким подъемом.
Когда Карвялис спустился вниз, ощущение близости к городу не прошло. Близости давней, забытой, но не прерывавшейся, а только глубоко спрятанной. Ощущение близости к чему-то милому, а может быть — страшному, без чего он жил столько лет, хотя жить без этого нельзя.
Прошлое проступало как на рассвете, когда с каждой секундой все окружающее приближается и мир, прежде растворенный в темноте, наполняется зданиями — тяжелыми, прогибающими землю — и деревьями, не прозрачными, ночными, а тоже тяжелыми, с корнями, глубоко уходящими в почву.
Сам не зная как, он попал к Святой Браме и, еще не открыв черной низкой двери в древней стене, представил себе лестницу с тускло освещенными ступенями и женщину в черном платке, которая на коленях поднимается по ступенькам, все выше и выше.
Вспомнил ее тяжелое дыхание и себя рядом, тоже на коленях. И голос ее, литовские слова, которые, вероятно, и раньше мерещились в глубоком сне, а теперь прозвучали почти наяву и стали понятными: «Тайп рейкя суняли. Тян швенчяусёи паняле, тян свейката. — Так надо, сынок. Там пресвятая дева, там здоровье».
От стены падала плотная тень. Дверь открывалась и закрывалась, пропуская богомолок. И он вслед за ними вошел внутрь. Его охватили холод, полумрак. Лестница, та самая, которая только что представилась ему, — почти такая же — возникла перед глазами. По ней поднимались, ползли на коленях женщины.
Он сделал усилие, чтобы тоже не опуститься на колени, — ноги у него подгибались.
Сверху доносилось пение хорала, и женщины торопились, дышали все труднее. Он прижался к стене, чтобы не мешать входящим и потому еще, что ноги плохо слушались. Сырость и холод прошли сквозь тело и словно прибили его к стене.
Он вспомнил медные гвоздики, которые были тогда, в детстве, на ступенях. И следы крови от продранных об эти гвоздики коленей.
Вспомнил, как тогда испугался, заметив кровавый след. До того он видел кровь однажды, когда мать резала курицу, а та вырвалась из рук, металась по двору без головы и потом сделалась неподвижной: жизнь вытекла вместе с кровью.
И видел кровь еще раз, когда упал лицом на край ступени и расшибся. Тогда он заревел, не от боли, а потому, что показалось, будто вместе с кровью из него тоже выходит жизнь.
Вероятно, в день, когда он был здесь, здесь или в другом очень похожем месте, он уже был болен, и мать была очень больна. Мать умерла, а он остался один, попал в больницу, оттуда в детдом, эвакуировался вместе со всеми, когда началась война.
…Пение наверху замолкло, и он вышел на улицу. Тут светило солнышко. Вблизи город был не ржаво-красным, каким казался сверху, а буровато-желтым, но и в этом цвете прежде всего чувствовалась старость. А народ встречался все больше молодой, веселый. И красивый, ладный.
Народ здешний ему нравился.
2
На следующий день Карвялис пошел к музею, бывшему кафедральному собору; ему сказали, что с утра отсюда отправляются экскурсии в подземелья Вильнюса и по окрестностям города.
Накрапывал дождик; водяная пыль, как сеть с мелкими ячейками, висела в воздухе. В сети этой запутались улицы, дома, деревья. Здания были неподвижными, примиренными со своей долей, а деревья еле заметно шевелили листвой, как рыба плавниками.