«Наше «время Босха» — 2023»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

А. ФУРСОВ. О да! В 2015 г. специалист по интернет-праву Тим By и ещё несколько людей создали команду для исследования скрытых механизмов организации гугловского поиска (Search). Они обнаружили, что Google систематически фальсифицирует результаты в пользу определённой продукции, популярность которой нужно поднять. Тут налицо уже не разделение труда, а разделение знания. Этот процесс происходит тоже на вполне понятных основаниях, поскольку способность мира производить информацию превысила способность её обрабатывать и хранить (банк мировой информации удваивается каждые три года). И ещё: в 1986 г. только 1 % информации переводился в цифровую форму, в 2000 — 25 %, в 2012 — 98 %. Те, кто возглавил этот процесс, пытаются оседлать регулярности развития.

Сейчас хозяева цифровых процессов выстраивают некий храм информации, и они уже могут решать, какую часть её выпустить в общество, а какую засекретить. Секретится прежде всего информация о себе любимых — это ясно. Принцип прост: мы будем о вас знать всё, а вы о нас — только то, что мы позволим. Подаётся это вполне цинично — как забота о потребителе. Главный экономист Google Хэл Вэриэн (Hal Varian) сформулировал это так: «Чтобы обеспечивать услуги [вам лично] наилучшим образом, Google должен знать о вас как можно больше». То есть Google претендует на знание приватной информации. Это должны обеспечить цифровые помощники типа «Спроси Гугл» или «Спроси Алису».

В 2015 г. стартап Realeys получил 3,6 млн евро от Еврокомиссии на проект SEWA (Automatic Sentiment Analysis of the Wild). Цель — развитие автоматизированной технологии, способной считывать эмоции человека, когда он знакомится с тем или иным содержанием. Через год Realeys получил от комиссии награду за свою «инновацию», причём не «бочку варенья и корзину печенья», а весьма крупную сумму. Инновация, о которой идёт речь, направлена на то, чтобы шарить по подсознанию человека и присваивать его. С её помощью изучаются жесты человека, выражение лица, телодвижения, микродвижения глаз и т.д., т.е. всё то, что человек делает бессознательно. И опять же эти программы уходят корнями в прошлое — в конец 1990-х гг.

Иными словами, сдвигаются и ликвидируются все личные границы человеческого «я». Когда-то Жан-Поль Сартр писал: «Свобода — это существование нашей воли». Лишение свободы, а также выбора, мысли — это отчуждение воли. Отчуждение воли, помимо прочего, есть подмена личности человека его схематизированным информационным отражением, образом в информационном зеркале. Свобода тесно связана с будущим — с тем, как человек определяет своё будущее время. Зубофф пишет, что сегодня мы сталкиваемся с ситуацией, когда нашему будущему времени угрожает цифровая архитектура модификации поведения надзорным капиталом. НК создаёт рынки будущего поведения — бытового, экономического и политического. Данные о поведении становятся главным товаром.

«ЗАВТРА». Подобного рода «товаризация» меняет структуру личности человека, не так ли?

А. ФУРСОВ. Конечно. Возникает схема, которую определяют так: автономный (от общества и государства) капитал-на-поведении и гетерономный (т.е. регулируемый извне) индивид. Это очень напоминает то, что на материале китайской цивилизации и её «дочек» — корейской и японской — социологи концептуализируют как контекстуальный тип личности, противопоставляя его текстуальному — европейскому. Если в европейской цивилизации личность выступает как нечто самостоятельное и самоопределяющее (текст) и вступает в индивидуальные (личные) отношения с Абсолютом (отсюда культура совести), то восточноазиатский (Китай, Корея, Япония) тип личности определяется главным образом внешними регуляторами (отсюда, во-первых, культура стыда вместо культуры совести; во-вторых, речь должна идти не столько о личности, сколько о социальном индивиде, причём коллективном).

Цифровизация, таким образом, устраняет европейский тип личности, сформированный античностью, христианством и Модерном, и заменяет его чем-то похожим на восточноазиатский. Неслучайно в последние лет 30 среди руководства крупнейших корпораций Постзапада развивается интерес к конфуцианству, мода на него. В самом Китае циф-ровизация в виде системы социальных рейтингов органично легла на двухтысячелетний тип власти, общества и социальной индивидуальности, более того, стала их выражением, законченной формой. Примерно то же цифровизаторы-ультраглобалисты пытаются сделать с европейцами. Отсюда их стремление подорвать христианство, причём в первых рядах оказываются иезуиты, сама идейная система и практика которых всегда заключались в ограничении/подавлении личности, её превращении в социального индивида. В этом плане посткапитализм ультраглобалистов-цифровизаторов есть система уничтожения европейской цивилизации, стирания ластиком истории последних 2–2,5 тысяч лет её развития, стремление отбросить человечество в эпоху до Осевого Времени. О переделке Homo sapiens как биологического вида под маской его исправления я уже не говорю, это покруче НК со всеми его фокусами. Цифровизацию её планировщики напрямую связывают с биологическими изменениями человека, по сути, речь должна идти о биоцифровизации.

«ЗАВТРА». Иными словами, уничтожается многое и прежде всего приватность.

А. ФУРСОВ. Именно так. Приватный человек, частное лицо — плохой объект для целостного социально-гомогенного присвоения. Он должен быть стандартизирован, т.е. личностно зачищен. Ещё в начале 1990-х гг. правовед Спирос Симитис в знаковом эссе «Обзор приватности в информационном обществе» писал: «Персональная информация всё больше используется для навязывания стандартов поведения. Обработка информации превратилась в существенный элемент долгосрочной стратегии, манипуляции, направленной на формирование и адаптацию индивидуального поведения». Симитис уже тогда фиксировал тенденции, идущие вразрез с приватностью и демократией. Сегодня же мы видим, что цифровизация в руках ультраглобалистов выступает как реальное орудие лишения прав целых сообществ и даже обществ. Человеку открыто говорят: «У тебя нет приватности, права на неё». Притом властное полномочие этих указующих структур имеет источником своим вовсе не государство и не новую технологию, а лишь промежуточный результат в логике накопления колоссальных сведений контроля над поведением человека. Это логика присвоения невещественных активов. Это не капитализм, а нечто похуже.

Третья часть: Кто СТРОИТ ХРАМ Биоцифры?

«ЗАВТРА». Цифровизация в том виде, в котором она развивается, предполагает ограничение доступа огромной части населения к знанию?

А. ФУРСОВ. Да, поскольку эксистские (accist) структуры, имеющие доступ (access) к информации и лишающие его подавляющую часть человечества, знают о людях намного больше, чем люди знают о них, то они (стоящие у врат доступа во дворцы информации) лишают огромную часть мирового населения доступа к знанию. Неслучайна их любовь к экосистемам. Вспомним «Сбер», который заполучил огромные права на модификации в сфере российского образования — воплощённое отсечение огромной части населения от реального знания. Очень символично, что люди из «Сбера» (само это название — дикость, как жаргонное «чел» вместо слова «человек») притащили на Санкт-Петербургский форум тиктокера, существо по имени Даня Милохин. Это зримый символ уровня массовки, которая нужна эксистам, чтобы подмять под себя всё.

«ЗАВТРА». А на один из форумов Греф привёл бородатого йога из Индии. Видимо, самое значимое разделение проходит теперь между теми, кто имеет «карту реальности», приближенную к действительности, и всеми остальными, которых погружают в лженауку, лжетеории и прочий бред.

А. ФУРСОВ. Мне что-то подсказывает, что йогнутый гуру, который окормлял (и окормляет?) Грефа, вполне тянет на агента британской разведки. Это вообще в английском стиле — использовать такие кадры.

«ЗАВТРА». Людей в чалме.

А. ФУРСОВ. Да-да. Кстати, роман Киплинга «Ким» (любимый роман Аллена Даллеса) посвящён как раз использованию в качестве разведчиков разного рода пандитов, садху, лам-путешественников. Они, в частности, обеспечивали британцев исчерпывающей картографической информацией о Северной Индии.

«ЗАВТРА». Русский мир теперь тоже оказался объектом этих манипуляций. Опасность цифрового закабаления очевидна. Что же делать дальше? Есть ли слабые места в этой системе? Похоже, что уже идёт процесс её деформации. Цифровые заправилы удержат равновесие?

А. ФУРСОВ. Шваб и Маллере в вышедшей в 2020 г. книге написали о двух вещах, которые могут ограничить обнуление, связываемое ими с зелёной экономикой и цифровизаци-ей (четвёртой производственной/промышленной революцией): это растущее сопротивление низов в ответ на блицкриг и пассивность части мировых элит в отношении планов экс-истов. И, добавлю от себя, трампизм, хотя пока это рыхлая, неоформленная идеология. Шваб опасается социального взрыва. Правильно опасается. Протесты против локдаунов и насильственной вакцинации (биоцифровизации) в Европе, Австралии, Америке есть, безусловно, тот самый рёв классов, над которыми готовы сомкнуться волны прогресса и который болезненно давит на ультраглобалистские уши.

По Швабу, если хотя бы одно крупное государство (читай: Россия, КНР, США) выйдет из проекта обнуления (reset), то он не состоится вовсе. Поэтому им так важно было свергнуть Трампа, спровоцировав криминальную волну чёрного фашизма BLM. Да и вся история с пандемией, от которой сегодня пытается частично откреститься ВОЗ, имеет сильный криминальный душок.

Вообще, нужно сказать, что любой новый строй по отношению к старому возникает как в значительной степени криминальная система. Фернан Бродель хорошо показал это в книге «Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII века», описывая тогдашнюю Европу как социальный ад. Любая социальная система на её ранней стадии — максимально агрессивный и жестокий хищник, а часто просто людоед. Насколько цивилизуется позже тот или иной новый людоедский строй, зависит от сопротивления ему, от того, сколько у нового людоеда будет вырвано зубов. В Англии XVI–XVII вв., в отличие от Германии и Франции, сопротивление было слабое. Конечно, Великобритания стала гегемоном капиталистической системы, владычицей морей, однако жизнь её низов даже в начале XX в. была весьма тяжела — намного тяжелее и беспросветнее, чем жизнь французских и немецких низов. Сопротивление последних новым порядкам в XVII–XVIII вв. и даже в начале XIX в. было достаточно сильным, чтобы ослабить мировой потенциал Франции и затормозить формирование единого германского государства, однако жизнь низов в этих странах была легче, чем британцев. И неслучайно именно во Франции и Германии, соответственно Наполеон III и Бисмарк, реализовали так называемый государственный социализм. Именно их имели в виду Маркс и Энгельс, говоря, что подчас «реакция выполняет программу революции».

Иными словами, чем больше будет конструктивного сопротивления возникающему хищному строю, пусть хоть тридцать раз прогрессивному (прогресс — это всегда за чей-то счёт и на чьём-то горбу; к тому же, как говаривал Ежи Лец, если людоеды начинают пользоваться вилкой и ножом — это прогресс?), тем этот новый строй «будет мягше, а на вопросы смотреть ширше». Разумеется, насколько любой эксплуататорский строй может быть мягким. То, что строй, который Зубофф определила как НК, в потенции является зверским, сомнений не вызывает, и цифровизация будет одним из его орудий. Видимо, России нужно разрабатывать собственную цифровизацию, альтернативную глобалистской, поскольку изоляционизм — очень плохой ответ на глобализацию. Тот же Ежи Лец говорил: «В смутные времена не уходи в себя, там тебя легче всего найти».

«ЗАВТРА». Необходимо создавать контригру.

А. ФУРСОВ. Я бы выразился так: в руках Антихриста цифровизация становится антихристовой, но сама по себе она нейтральный процесс. Техника — штука нейтральная. Советская промышленность служила народу, капиталистическая — буржуинам, антисоветская — новым хозяевам, антисоветчикам криминально-коррупционного разлива.

Короче говоря, нельзя отдавать цифровизацию геополитическому и цивилизационному противнику, надо его бить его же оружием.

«ЗАВТРА». Как нельзя отдавать и европейскость?

А. ФУРСОВ. Да. Я не устану повторять: Россия не должна сдавать европейскость Западу. Русские, безусловно, европейцы, но другие, не западоиды. Запад был не единственной Европой: была античная Европа и ромейская (византийская), есть наша — русская, северо-восточная. Постзапад европейскость утратил. Традиционные европейские ценности сохраняются в РФ, однако, как и во всём сегодня в РФ, здесь много непоследовательности. В РФ провозглашается примат традиционных ценностей, а с экрана кривляются элгэбэ-тэшники, «Ельцин-центр» проводит недели «гордости» за них. В РФ есть несколько образовательных структур, которые получают гранты от Министерства просвещения, типа сетевого журнала «Мел», ряд рекомендаций которого родителям вполне подпадает под закон, запрещающий пропаганду ЛГБТ среди несовершеннолетних. Практика показывает: недостаточно иметь хороший закон, надо применять его по всей строгости, а с учётом того, что живём мы в условиях гибридной войны, — по законам военного времени и поведения в прифронтовой полосе. И, самое главное, не включаться в чужие проекты, в чужие игры. В них нет козырей и не только нельзя выиграть, но в них гарантировано поражение.

«ЗАВТРА». Вы имеете в виду какой-то конкретный проект?

А. ФУРСОВ. И конкретно, и в общем плане. Конкретно можно сказать о концепции, я бы даже сказал, об идеологической мантре, о заклинании — четвёртой производственной/ промышленной революции, провозглашённой Швабом в качестве панацеи, единственно возможного средства решения проблем человечества. Серьёзные эксперты разнесли эту схему, самой мягкой характеристикой был «миф». Суть критики сводится к следующему.

Первая промышленная революция (1780-1830-е годы; уголь, завод, телеграф) длилась 60 лет, обеспечив прирост ежегодной производительности труда в 2 %. Вторая промышленная революция (1870-1900-е; двигатель внутреннего сгорания, нефть, конвейер) длилась 40 лет — прирост производительности труда 2,3 %. Третья — самая короткая и слабая, конец которой в вялотекущем режиме мы наблюдаем, дала средний рост производительности труда менее 2 %. При этом показатели 2011–2019 гг. хуже таковых 2001–2010 гг., а эти последние — хуже 1981–2000 гг. Налицо затухание процесса. К тому же, если из нынешних «менее 2 %» вычесть сферу обращения и госуслуги, выходит 0,4 %. Ни о какой новой (четвёртой) промышленной революции речи в таких условиях идти не может, впереди — стагнация, причём сам Шваб говорит о снижении темпов развития, снижении потребления и сулит более развитым странам «японификацию», т.е. падение до уровня Японии, на котором она находится с 1990-х гг. после ударов США, а менее развитым — «патагонизацию», т.е. уровень жизни суровых и наименее развитых районов Аргентины.

Что это? Когнитивный диссонанс? Психосоциальная шизофрения? Старт деменции? Ни то, ни другое, ни третье. Используя термин «производственная/промышленная революция», Шваб вкладывает в него совсем другой смысл, чем тот, которым определяются три промышленных революции XIX-XX вв., и имеет в виду совершенно другое. Вот что он пишет: «Четвёртая насильственная (forced) производственная революция отличается тем, что она не меняет то, что вы делаете. Она меняет вас. Если вы, например, применяете что-то, что меняет ваш геном, то вы являетесь модифицированным. И, конечно, это оказывает влияние на вашу идентичность».